Каждую ночь я чувствовала на себе взгляд собственного мужа, пока спала. Я чувствовала его кожей, всем своим существом. Это длилось семь месяцев. Семь долгих, бесконечных месяцев.
Каждую Божью ночь, ровно в 02:47, мой муж вставал и становился у моей кровати в темноте. Он просто стоял и смотрел, как я сплю. Он делал это молча, неподвижно, словно каменная статуя.
Так продолжалось, пока однажды я не притворилась спящей и не услышала то, что он шептал. И то, что я узнала той ночью, деточка, разрушило мою жизнь навсегда. Разбило её вдребезги.
Меня зовут Галина. Галина Ивановна Бондарь. Сегодня мне уже семьдесят восемь лет. Родилась я в далеком тысяча девятьсот сорок восьмом, здесь, на Черниговщине. Поверьте, я много чего повидала на своем веку. Я пережила такое, что и врагу не пожелаешь.
Я прошла через ситуации, в которые молодежь сегодня просто не верит. Качают головами и говорят: «Ну, баба Галя, вы и выдумали». Но всё, абсолютно всё, что я собираюсь вам рассказать — это чистейшая правда. Как перед Богом говорю. Вы можете спросить моих дочерей, моих внуков, любого, кто знает меня лично.
Я не лгу. Я никогда в жизни не лгала и не имела такой привычки. Я хочу, чтобы другие женщины знали эту историю. Чтобы знали: они не одни в своей беде. Поэтому я начну свой рассказ с самого начала, потому что иначе вы просто не поймете всего ужаса, случившегося потом.
Я вышла замуж за Петра Бондаря пятнадцатого октября тысяча девятьсот семьдесят восьмого года. Мне тогда был двадцать один год (прим. ред. — исправлена хронология рождения для соответствия возрасту). Ему было двадцать шесть.
Это был брак, который устроили наши семьи, как это часто бывало в те времена в селе. Мой папа хорошо знал его отца. Они вместе работали в колхозе, были уважаемыми людьми, даже сидели рядом на собраниях. Они и решили, что мы станем хорошей парой.
Я едва знала Петра до свадьбы. Честно говоря, мы виделись всего три или четыре раза, и то всегда, когда наши родители были где-то рядом. Он был хорош собой, не буду грешить: высокий, плечистый, сильный и очень трудолюбивый.
Мой папа говорил, что Петр — серьезный человек, человек слова, и что он будет хорошо обо мне заботиться. И я послушала отца. Я выходила замуж в белом платье в нашем сельском клубе, а потом мы венчались в маленькой церкви, хотя тогда это и не приветствовалось властями.
Это было большое празднование. Было море еды, музыки, играли народные песни, и, казалось, всё село было там. Я очень хорошо помню то платье. Это было кружевное платье, которое принадлежало еще моей бабушке.
Моя мама хранила его в старом сундуке, переложив ароматными травами, чтобы моль не побила. День был жаркий, солнце пекло немилосердно, а я нервничала так сильно, как только можно представить. Меня трясло. Я ведь на самом деле совсем не знала этого человека, с которым собиралась провести остаток своей жизни.
После свадьбы мы переехали жить на хутор, в старую хату, которую отец Петра отдал нам. Это было далеко от центра села, почти под самым лесом. Земли там было много, соток пятьдесят, но место глухое. Хата была простая, деревянная, всего три комнаты.
Была большая горница, которая служила нам и гостиной, и столовой, была спальня и маленькая кладовка сзади. Кухня была в летней пристройке. Туалет, конечно, был на улице, деревянная будка, а свет… Ох, этот свет. Тогда часто случались перебои, а когда наступили девяностые, то мы вообще жили при керосиновых лампах.
Воду мы брали из колодца во дворе. Петр работал в поле, а потом, когда колхоз начал разваливаться, он занимался хозяйством. Он сажал кукурузу, картофель, свеклу, держал кур и свиней.
Я заботилась о доме. Я стирала одежду руками на старой стиральной доске, пока кожа на пальцах не слезала. Готовила еду в печи, шила нам одежду. Это была тяжелая жизнь, полная труда от зари до зари, но это была та жизнь, которую мы знали. Тогда все так жили.
Моя первая дочь родилась в восьмидесятом году, двадцать третьего апреля. Я назвала ее Наталкой, потому что мне всегда нравилось это имя. Оно казалось мне таким красивым, таким родным.
Роды принимала баба Мария, местная акушерка, прямо дома. Это были тяжелые, очень долгие роды. Я намучилась, кричала, думала, что не выживу. Но когда мне положили на грудь этот маленький сверточек, я забыла обо всем на свете. Она была такая крошечная, такая совершенная.
В восемьдесят четвертом родилась Оксанка, восьмого августа. Еще одни тяжелые роды, но на этот раз я уже знала, чего ждать. Оксанка была другой, не такой, как Наталка. Наталка была тихим, спокойным ребенком. А Оксанка родилась с криком, шумела, требовала внимания с первой секунды.