Две прекрасные девочки. А потом, уже в восемьдесят девятом, родилась Иринка, моя младшая. Она появилась на свет первого декабря. Роды были спокойнее предыдущих, слава Богу. Иринка была маленькой, хрупкой, но очень сообразительной и умной. Три дочери, три девочки.
Петр хотел сына. Он всегда мечтал о сыне, чтобы тот помогал ему в поле, возле техники. Но Господь дал мне трех девочек, и я была благодарна за каждую из них, любила их больше всего на свете.
Петр всегда был очень молчаливым человеком. Он не любил много говорить, не любил болтать, и он не был склонен к нежности. Он никогда меня не бил, никогда не поднимал на меня руку, я должна это сказать честно. Но он никогда не был ласковым.
Он никогда не обнимал меня просто так, чтобы обнять. Он никогда не говорил мне, что любит меня. Он никогда не дарил мне подарков. Это было так, будто мы были двумя чужими людьми, которые просто живут в одной хате. Он работал, я работала, мы растили девочек.
Но не было той искры, того, что показывают в фильмах о любви. Просто не было. Иногда я спрашивала себя, так ли оно должно быть, все ли браки такие? Я говорила с другими женщинами в селе, у церкви или в магазине, и казалось, что да, это нормально. Муж работает, жена заботится о доме, и на этом всё.
Любовь — это что-то для молодых незамужних девушек. После свадьбы это становится обязанностью, долгом. Девочки росли, время шло, и жизнь шла своим чередом в той рутине. Просыпаться рано, доить корову, готовить завтрак, заботиться о доме, о девочках, об одежде, о еде.
Петр уходил в поле еще до восхода солнца, возвращался, когда уже смеркалось, ужинал молча, ложился спать. На следующий день всё начиналось снова. Я не буду вам лгать, я не была счастливой, но я не была и совсем несчастной. Это была жизнь, которая у меня была, и я ее приняла.
У меня были мои дочери, у меня была еда на столе, была крыша над головой. Многие имели меньше этого. Так прошло много лет, тринадцать лет тихого брака без больших радостей, но и без больших проблем.
Я никогда этого не забуду. В конце декабря девяносто пятого выпало много снега. Год был тяжелый, денег не было, зарплаты задерживали, все выживали как могли. Но Петр был спокойнее, чем обычно.
Девочки были на каникулах. Наталке уже исполнилось шестнадцать, она была моей первой помощницей. Оксанке было двенадцать. Она была в том возрасте, когда дети становятся непослушными, лазила по деревьям, пачкала одежду. А Иринке, самой младшей, было семь, еще совсем ребенок, но острая на язык.
Это был вторник, шестнадцатое января тысяча девятьсот девяносто шестого года. Я хорошо помню эту дату, потому что на следующий день был праздник, и я собиралась в церковь. Итак, это было 16-е. Это был обычный день.
Я встала рано, растопила печь. Петр пошел управляться по хозяйству. Я осталась присматривать за девочками. Я приготовила обед, постирала белье. Днем я зашивала платье Оксанки, которое она порвала. Приготовила ужин — картошку в мундирах и квашеную капусту, потому что больше ничего особенного не было.
Мы поели. Девочки легли спать рано, потому что устали. Петр и я остались немного в горнице. Он курил свою папиросу, пуская дым в потолок, а я вязала носок. Потом мы пошли спать. Наверное, было около девяти вечера, когда мы легли. Свет тогда выключали, экономили.
Я всегда спала на левой стороне кровати, у стены. Петр спал на правой, ближе к двери. Так было заведено с того дня, как мы поженились. Кровать была деревянная, старая, и скрипела при каждом движении. Матрас был тяжелый, ватный, сбитый комками, но это было то, что мы имели. Я уснула.
Я спала нормально. Я была уставшей. Это был тяжелый день, и потом, среди ночи, я проснулась. Я проснулась внезапно, так, как просыпаешься, когда чувствуешь, что что-то не так. Знаете, когда есть уверенность, что кто-то на вас смотрит? Именно такое было ощущение.
Я медленно открыла глаза, всё еще полусонная. В хате было темно, хоть глаз выколи. В ту ночь не было луны. Всё было черным.
Но я увидела его силует. Силуэт Петра, который стоял у кровати. Он просто стоял там. Мое сердце начало колотиться как бешеное. Я так испугалась, что на секунду даже не могла вздохнуть.
Я думала, это грабитель. Знаете, те девяностые годы… Времена были страшные, бандитские. По телевизору каждый день показывали: там обокрали, там убили. Я подумала, что кто-то залез в дом, чтобы забрать последние копейки.
Я уже хотела кричать, хотела будить Петра, но потом мои глаза привыкли к темноте, и я увидела, что это был он. Это был Петр. Мой муж стоял на моей стороне кровати и смотрел на меня.
Я была так напугана, что не могла вымолвить и слова. Язык словно присох к небу. Я просто лежала там, затаив дыхание, и смотрела на него сквозь полуприкрытые веки, а он продолжал стоять. Просто стоять и смотреть.
Он ничего не говорил, не двигался, просто был там, как темная тень. Через некоторое время — я не знаю, сколько прошло, может, несколько минут, а может, целая вечность — он вернулся на свою сторону кровати и лег, не проронив ни слова, будто ничего не произошло.
Я не спала остаток ночи. Мое сердце колотилось так, что отдавало в висках, ладони стали мокрыми и холодными. Я лежала и думала: что это было? Почему он это сделал? Почему он стоял и смотрел на меня так, будто видел в последний раз?
Утром, когда мы проснулись, я притворилась, что ничего не произошло. Я заварила чай, нарезала хлеба, всё как всегда. Но я не сводила с него глаз. Я пыталась понять, ведет ли он себя как-то иначе, есть ли в нем что-то странное.
Но он был нормальным, таким, как всегда. Тихий, серьезный, ел свой хлеб с маслом, хлебал черный чай. Я подумала: «Галя, это, наверное, у тебя в голове. Тебе это приснилось. Или он встал по нужде и просто остановился, задумался».
Что я могла знать? Я пыталась убедить себя, что это глупости. Но на следующую ночь это повторилось снова.
Я проснулась среди ночи от того же самого ощущения, и он был там. Он стоял у кровати и смотрел на меня. В этот раз я краем глаза взглянула на часы, старый механический будильник, который стоял на тумбочке и тикал так громко, что ночью это казалось ударами молота.
Он показывал 02:47. Без тринадцати три.
Он простояв там около десяти минут. Я лежала, притворяясь спящей, но на самом деле я была бодра, как никогда, сердце выскакивало из груди, а в голове роились мысли. Потом он лег обратно. На следующее утро, за завтраком, я не выдержала.
— Петр, — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты вставал сегодня ночью?
Он посмотрел на меня с таким лицом, будто не понимал, о чем я говорю.
— Вставал? Зачем? В туалет или что? Нет, я спал всю ночь как убитый. А что?
— Ничего… — пробормотала я. — Мне показалось, я слышала шорох.
И на этом всё. Тема была закрыта. Он не знал, или делал вид, что не знает. Я не знаю. Но это случилось снова на третью ночь. И на четвертую. И на пятую. Каждого Божьего дня, всегда в одно и то же время. 02:47 ночи.