Он спустился по лестнице, подошел ко мне ближе. Его глаза стали холодными, как лед.
— Ты не понимаешь, с кем говоришь, женщина. Петр должен мне деньги. Большие деньги. А девочка… она мне нравится. Я буду ждать. В двухтысячном году я приду за ней.
— Вы не придете, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Потому что если вы приблизитесь к моей дочери, я вас уничтожу.
Он снова засмеялся.
— Ты? Ты уничтожишь меня? Ты просто бедная крестьянка. У тебя ничего нет.
Я сделала шаг вперед.
— Я мать. И я буду защищать своих детей, чего бы мне это ни стоило. Я не пойду в вашу купленную милицию. Я поеду в Киев. Я пойду на телевидение. Я напишу во все газеты. Я устрою такой скандал, что о вас будет знать вся страна. Я расскажу всем, что старый богач хочет жениться на ребенке за долги.
Он перестал смеяться. Его лицо покраснело от ярости. Он понял, что я не шучу. Времена менялись, журналисты искали сенсаций, и он это знал.
— Пошла вон отсюда, — прошипел он сквозь зубы. — Чтобы духу твоего здесь не было. Но долг… Петр вернет долг. Деньгами. Даю месяц. Если не будет трех тысяч долларов — я заберу всё. Хату, землю, всё до последней нитки. Вы сдохнете под забором.
— Забирайте! — крикнула я. — Подавитесь теми деньгами! Забирайте хату, забирайте землю! А дочь я вам не дам!
Я развернулась и пошла к воротам. Мои ноги дрожали, всё тело трясло, но я это сделала. Я посмотрела дьяволу в глаза и сказала «нет».
Я шла домой долго. Я села на обочине дороги под старой ивой и заплакала. Я выплакала всё, что держала в себе семь месяцев: страх, отчаяние, боль за Оксанку, злость на Петра.
Потом я встала, вытерла лицо и пошла дальше.
Когда я вернулась домой, уже вечерело. Петр сидел там же, где я его оставила.
— Что он сказал? — спросил он тихо.
— Он сказал, что заберет всё, если мы не отдадим деньги через месяц.
— Боже… мы пропали…
Я пошла в спальню, достала старую клетчатую сумку, начала кидать туда свои вещи.
— Что ты робиш? — Петро стояв у дверях.
— Я уезжаю. Я еду к Лидке в Чернигов, к девочкам.
— Но Галя… мы не можем так просто уехать. Это наш дом.
— У нас больше нет дома, Петр. Ты его проиграл. И я не собираюсь здесь сидеть и ждать, пока Крук придет нас выгонять или сожжет нас заживо.
Я закончила паковать сумку. Я нашла под матрасом двадцать долларов, которые спрятала. Это было всё, что у меня было.
— Ты не можешь уйти, — сказал он жалобно. — Ты моя жена.
— Уже нет.
Я прошла мимо него.
— У тебя было семь месяцев. Семь месяцев, чтобы сказать правду, чтобы что-то сделать. Но ты молчал. Ты продал нашего ребенка и молчал. Я не могу жить с тобой.
Я вышла из дома в тот вечер, двенадцатого августа девяносто шестого года, с одной сумкой в руках. Я оставила всё: мебель, одежду, огород, всю свою жизнь.
Я пошла на трассу, поймала попутку до райцентра, а оттуда ночным автобусом до Чернигова.
Я приехала к сестре утром. Лида открыла дверь, увидела меня с сумкой, увидела мое лицо и всё поняла.
— Заходи, — сказала она.
Девочки были там. Оксанка бросилась ко мне, обняла так крепко, что мне стало больно.
— Мама!
Она плакала. И я плакала. Мы все плакали.
Мы остались у Лиды. Было тяжело. Ох, как было тяжело. Мы спали на полу, я мыла подъезды, торговала на базаре, делала всё, чтобы выжить. Петр остался в селе. Он спился. Крук забрал хату, забрал землю. Петр умер через два года под забором, никому не нужный. Мне было его жаль, но я не могла простить.
А мои девочки… Мои девочки выросли. Наталка стала учительницей, замечательной учительницей. Иринка стала юристом.
А Оксанка… моя Оксанка, которую хотели продати за долг… она выучилась на врача. Она спасает жизни людей каждый день. Она вышла замуж за хорошего человека, у нее двое деток. Она счастлива.
Я часто вспоминаю ту ночь. 02:47. Время, которое изменило всё. Если бы я тогда не проснулась, если бы не притворилась спящей… страшно подумать, что было бы. Но я проснулась. Я мать. И я спасла своих детей.