Меня стошнило. Этот старый дед положил глаз на моего ребенка.
— И тогда?
— Тогда он сделал предложение. Он сказал: если я пообещаю ему руку Оксанки, когда ей исполнится шестнадцать, он простит весь долг. Три тысячи долларов, всё прощено.
— И ты согласился?
— Не сразу, Галя! Я сказал «нет». Я сказал ему, что она ребенок, что она моя дочь! Но он угрожал мне. Он сказал, что если я не соглашусь, то это будет не просто долг. Он сказал, что со мной что-то случится, а ты и девочки останетесь ни с чем — без земли, без хаты, без отца.
— И?
— И я согласился. Я испугался, Галя. Я продал нашу дочь, чтобы спасти нас.
— Ты не спас нас! — закричала я, и из моих глаз брызнули слезы. — Ты продал ее! Ты пообещал ее, как вещь!
Он опустил голову.
— Я знаю. Я знаю, что я сделал. Вот почему я не сплю. Вот почему каждый день в 02:47 я просыпаюсь. Потому что это было то время. 02:47 ночи, со вторника на среду, когда я сказал «да». Когда я подписал бумагу.
— Как это было? Расскажи мне точно.
— Он дал мне ручку и папір. Він наказав мені писати: «Я, Петр Бондарь, обещаю руку моей дочери, Оксаны Бондарь, в браке господину Валерию Круку, когда ей исполнится 16 лет, восьмого августа двухтысячного года».
— И ты подписал?
— Я подписал. И он подписал как свидетель. Он забрал бумагу, спрятал в карман пиджака и сказал, что будет беречь ее до того дня.
Я встала со стула, начала ходить по горнице из угла в угол, пытаясь думать, пытаясь контролировать ярость, которая разрывала меня изнутри.
— Оксанка знает, — сказала я.
Он посмотрел на меня круглыми глазами.
— Как она может знать?
— Она знает! Я видела это в ее глазах. Она худая, напуганная, молчаливая. Кто-то сказал ей.
— Нет, я никому не говорил. Только я и Крук знаем.
— Тогда он рассказал. Или кто-то, кто был в «Забегаловке» в ту ночь, услышал и разнес сплетни. Село маленькое. Все всё знают. Кто-то сказал ребенку, что отец проиграл ее в карты.
— Боже мой… — прошептал он. — Моя девочка…
Я остановилась и посмотрела на него.
— Ты сейчас же возьмешь бумагу и ручку. И ты напишешь заявление, что ты отменяешь то обещание. Что оно было сделано под давлением и угрозами, и что оно не имеет никакой силы.
— Но у него есть бумага, Галя! У него моя подпись!
— Это не имеет значения! Ты напишешь это сейчас. А я возьму это и пойду к Валерию Круку. И я скажу ему в лицо, что моя дочь — не товар.
— Он не примет этого. Он придет сюда. Он…
— Мне всё равно, что он сделает. Моя дочь не выйдет замуж за того старого бандита.
Я бросила перед ним тетрадь и ручку.
— Пиши. Сейчас.
Он взял ручку дрожащей рукой. Начал писать. Я диктовала.
«Я, Петр Бондарь, этим письмом отменяю обещание, данное Валерию Круку относительно моей дочери. Это обещание было дано под угрозой жизни и не имеет силы. Я признаю свою ошибку. Моя дочь имеет право сама выбирать свою судьбу».
Он написал. Почерк был кривой, буквы прыгали. Он подписал внизу.
Я схватила бумагу, сложила ее, положила в карман фартука.
— Теперь ты сидишь здесь. Ты не выходишь из дома. Ты никуда не идешь. Ты ждешь, пока я вернусь.
— Куда ты идешь, Галя?
— Я иду к Круку.
Я накинула на плечи платок, вышла из дома, хлопнула дверью и ушла.
Дом Валерия Крука был в пяти километрах, на другом конце села, там, где начинались «богатые» улицы. Я шла пешком. Солнце пекло, пыль забивалась в сандалии, но я не останавливалась. Я шла быстро, гонимая яростью и страхом за ребенка.
Я дошла до высокого кирпичного забора. Красный кирпич, кованые ворота — роскошь для нашего села. Во дворе лаяли овчарки.
Я постучала в калитку. Вышел охранник, молодой парень в спортивном костюме.
— Тебе чего, тетя?
— Я хочу видеть Валерия.
— У него дела. Он не принимает.
— Скажи ему, что пришла Галина, жена Петра Бондаря. Насчет долга.
Он смерил меня взглядом, наверное, подумал, что я странная — простая сельская женщина в старом платке пришла к «хозяину». Но пошел доложить.
Через минуту калитка открылась.
— Заходи.
Я зашла во двор. Там стояли машины, джипы. Дом был большой, двухэтажный, с белыми колоннами. Валерий Крук вышел на крыльцо. Он был в дорогом костюме, на пальце блестел золотой перстень. Он был грузный, с седыми волосами, ему было под пятьдесят.
Он посмотрел на меня с притворной вежливостью.
— Госпожа Галина, какая честь. Петр прислал вас подтвердить наши договоренности?
— Я пришла отменить договоренности, — сказала я твердо.
Его улыбка исчезла.
— Как это?
Я вытащила бумагу из кармана, показала ему.
— Мой муж написал это. Он отказывается от обещания. Моя дочь не выйдет за вас замуж.
Он засмеялся. Это был громкий, неприятный смех.
— Эта бумажка ничего не стоит. У меня есть документ.
— Ваш документ — это мусор. Вы заставили его угрозами.