Роман смотрел на дочь, мысли метались в голове. Он списывал эти случаи на совпадения — счастливые случайности, хорошую генетику, детскую способность к восстановлению. Но могло ли это быть правдой? Делала ли она это прямо у него под носом всё это время?
— Но Лиля, — мягко настаивал Роман, пытаясь быть голосом разума. — Помочь больной спине или сломанной кости зажить немного быстрее… это совсем другое, чем заставить ходить человека, который не ходил три года. У судьи Екатерины… у неё ноги не сломаны. Там повреждены нервы. Это как перерезанный провод.
Лиля вздохнула, будто объясняла что-то очевидное невнимательному ученику.
— Папа, у тети судьи ножки не сломаны, как рука у Тимки. Её ножки целы. Проблема в её сердце.
— В её сердце?
— Когда я коснулась её руки вчера, я почувствовала это. Она была холодная, — объяснила Лиля, и её голос упал до шепота. — У неё внутри столько грусти, что она забыла, как верить в хорошее. Она напугана. А когда ты так долго грустишь, твое тело тоже забывает, как работать.
Роман откинулся на спинку стула, ошеломленный. Это не был разговор пятилетнего ребенка. Это звучало как духовная психология.
— Так… как ты собираешься это исправить?
Лиля улыбнулась, и мрачная кухня, казалось, стала светлее.
— Я покажу ей, как вспомнить радость. Когда она вспомнит, как быть счастливой, её ножки вспомнят, как ходить.
Позже тем же утром судья Екатерина сидела в своем домашнем кабинете, окруженная стопками судебных дел и юридических бумаг. Она пыталась прочитать ходатайство о пересмотре приговора, но буквы расплывались перед глазами. Она не могла сосредоточиться. Её рука постоянно тянулась к телефону.
В конце концов она сдалась. Она набрала номер врача Гордийчука, своего лечащего врача и ведущего специалиста по спинальным травмам.
— Екатерина Андреевна, — голос Алексея Петровича был теплым, но настороженным. — Я слышал о представлении в вашем зале суда вчера. Весь город гудит.
— Я уверена, что гудит, — ответила Екатерина, чувствуя, как румянец стыда подступает к шее. — Слушай, Алексей… мне нужно кое-что спросить.
— Я твой врач уже пятнадцать лет, — перебил её Гордийчук, и его тон сменился на профессионально-обеспокоенный. — Я забочусь о тебе. Пожалуйста, скажи мне, что ты на самом деле не рассматриваешь эту… эту фантазию всерьез. Я не хочу, чтобы ты давала себе напрасную надежду.
— Я знаю медицинские факты, Алексей, — защищалась Екатерина. — Но… что, если травма не только физическая? Что, если есть психосоматический компонент? Что, если травма блокирует нейронные пути из-за стресса?
Врач тяжело вздохнул на другом конце линии.
— Екатерина, ты блестящая женщина. Ты умная. Но ты переживаешь потерю. Отчаяние может заставить нас верить в вещи, которых не существует. Эта маленькая девочка — я уверен, что она милая, — но она не может сшить разорванный спинной мозг добрыми мыслями. Твоя травма необратима. Пожалуйста, не делай этого с собой.
Екатерина положила трубку, и тишина большой квартиры обрушилась на неё. Он прав, — подумала она. — Я веду себя как дура.
Но потом она посмотрела на свою руку — ту самую, которой коснулась Лиля. Она всё еще чувствовала там фантомное тепло, покалывание, противоречившее холодной логике доктора Гордийчука.
В тот же день, чтобы выбраться из душной квартиры, Роман повел Лилю в парк. Он сел на облупившуюся зеленую скамейку, наблюдая, как она играет на качелях. Её смех был заразительным, он звенел, как серебряный колокольчик.
Он начал замечать кое-что странное. Каждый раз, когда какой-то ребенок на площадке падал — сбитое колено, шишка на лбу, слезы, — Лиля не убегала, как другие дети. Она бежала к ним. Она становилась на колени в пыль, шептала что-то им на ушко, возможно, клала руку на плечо. И каждый раз плач прекращался почти мгновенно. Пострадавший ребенок вытирал глаза, улыбался и бежал играть дальше.
— Она особенная, эта малая, — раздался хриплый голос.