Она подняла на меня глаза, черная тушь грязными струями стекала по ее щекам. — Я не могу этого сделать. — Можешь. Ради мамы.
После погребения мы устроили поминальный обед в родительском доме. Без мамы этот дом казался слишком большим, пустым и холодным. Отец сидел в своем любимом кресле, выглядя совершенно потерянным.
Максим направился сразу к бару с алкоголем. Я наблюдала, как он выпил три стакана крепкого виски за каких-то двадцать минут. Он избегал Захара как чумы, забившись в самый дальний угол комнаты и нервно скролля что-то в своем телефоне.
В середине обеда отец снова судорожно схватился за грудь.
— Папа! — я мигом бросилась к нему.
— Я в порядке, — тяжело дыша, он отмахнулся от меня рукой. — Просто… устал. Слишком много шума.
— Я веду его наверх, — безапелляционно заявила я.
Захар помог мне поднять отца по лестнице и уложить в постель. Мы дали ему его лекарства и сидели рядом, пока его дыхание не выровнялось. — Ему нужен покой, — сказал Захар, профессионально проверяя пульс моего отца. — Настоящий покой. А не весь этот цирк внизу.
— Я остаюсь, — сказала я. — Я не могу оставить его одного в таком состоянии.
— Мне нужно возвращаться во Львов завтра утром, у меня совет директоров, — мягко сказал Захар. — То новое слияние компаний…
— Я знаю. Езжай. Я останусь здесь на неделю. Помогу ему разобрать вещи в доме. Улажу все юридические вопросы с наследством.
Захар нежно поцеловал меня. — Звони мне, если что-нибудь понадобится. Что угодно, слышишь?
Он уехал в аэропорт в тот же вечер. Большинство гостей уже разошлись. Максим практически силой вытащил Светлану за дверь еще час назад, выглядя так, будто убегал с места преступления.
В доме воцарилась тишина. Было слышно только мерное тиканье старых напольных часов и тихое гудение холодильника.
Следующий день я провела, разбирая мамин шкаф. Это было настоящее мазохистское занятие — вдыхать запах ее любимых духов на кардиганах, находить маленькие записки, которые она писала сама себе.
Купить Николаю лекарства от сердца. Позвонить Вике — вторник. Помолиться за Светлану.
В тот вечер я сидела на полу в гостиной, полностью окруженная старыми семейными фотоальбомами, когда вдруг раздался звонок в дверь.
Я удивленно нахмурилась. Было восемь вечера. Отец уже крепко спал наверху. Я открыла дверь.
На крыльце стояла Светлана. Она была одна. На ней больше не было тех вызывающе дорогих солнцезащитных очков или той защитной брони дерзости, которую она носила на похоронах. Она была одета в обычные джинсы и растянутое серое худи. Ее волосы были собраны в небрежный пучок, а глаза были красными и распухшими от слез.
Она выглядела совсем юной. И очень уязвимой.
— Можно мне войти? — спросила она. Ее голос был тихим и надломленным.
Я заколебалась. Каждый инстинкт самосохранения внутри меня кричал закрыть эту дверь прямо перед ее носом. Защитить тот хрупкий мир, за который я так долго и тяжело боролась.
Но потом я вспомнила мамин голос в больничной палате: «Пообещай мне». — Заходи, — сказала я, отступая в сторону.
Она прошла в гостиную и увидела стопки разложенных альбомов. Она медленно подняла одну фотографию 1998 года — мы вдвоем на пляже под Одессой, искренне смеемся, держа в руках рожки с тающим мороженым.
— Где Максим? — спросила я, запирая входную дверь.
Она даже не оторвала взгляда от старого снимка. — В каком-то баре. Или в своем кабинете. Я не знаю. — Она бессильно бросила фотографию обратно в кучу. — Он банкрот, Вика.
Эти слова тяжело повисли в воздухе комнаты. — Что?
— Тот роскошный особняк в Конча-Заспе? В аренде. Машины? В лизинге. Его компания просто тонет в долгах. Он последние три года занимался тем, что перекрывал одни кредиты другими.
Когда он увидел твоего мужа… у него в машине случилась паническая атака. Оказывается, именно твой муж выкупил его последние долговые обязательства. Это конец.
Она наконец посмотрела на меня, и я воочию увидела, как эта фарфоровая кукла разбивается вдребезги. — У меня ничего нет, — прошептала она. — У меня есть муж-предатель, ставший банкротом, ипотека, которую я не в состоянии оплатить, и нет семьи, потому что я сама сожгла все мосты.
Она тяжело опустилась на диван и спрятала лицо в ладонях. — Я так устала, Вика. Я просто невыносимо устала.
Я села на край журнального столика напротив нее, достаточно близко, чтобы протянуть руку, но продолжала держать свои ладони сложенными на коленях. Это признание висело в комнате, как густой дым.
Максим Вербицкий — золотой мальчик, титан индустрии — оказался просто мыльным пузырем. А моя родная сестра, которая украла его, чтобы обеспечить себе идеальное будущее, сидела сейчас в гостиной моей умершей матери, абсолютно опустошенная и разбитая.
— Он до смерти боялся тебя, — прошептала Светлана, вытирая нос рукавом своего худи, окончательно отбросив любую претензию на элегантность. — Точнее, твоего мужа. Когда фонд Войтюка выкупил его долги… Максим понял, что это финал. Он был уверен, что Захар сделал это исключительно ради мести за тебя.
— Он этого не делал, — мягко сказала я. — Захар никогда не принимает бизнес-решения на основе эмоций. Он просто увидел слабую компанию и поглотил ее.