Светлана издала сухой, надтреснутый смешок. — Это звучит почти хуже. Для Максима это была просто греческая трагедия, заговор вселенной. А для твоего мужа это был обычный вторник.
Я перевела взгляд на кучу альбомов между нами. — Почему ты приехала сюда, Света? На самом деле?
— Потому что мне больше некуда идти, — честно призналась она, и ее голос снова предательски задрожал. — И еще потому, что… я видела мамин дневник. Папа показал его мне вчера вечером, еще до того, как ты приехала.
Я затаила дыхание. — Ты его читала?
— Она все знала, Вика. Она видела, как я несчастна. Она написала там, что ее предсмертным желанием было, чтобы мы перестали ненавидеть друг друга. Она написала… — Светлана сдержала очередной всхлип. — Она написала, что подвела нас.
— Она нас не подводила, — сказала я, чувствуя ком в горле. — Это мы ее подвели.
Я потянулась к коробке, которую только что разбирала, и достала оттуда небольшой блокнот в кожаном переплете. Я открыла его на последней записи, сделанной неровным почерком человека, страдающего от боли.
«Мои девочки. Огонь и вода. Я молюсь, чтобы они однажды поняли, что вместе они намного сильнее, чем порознь. Я молюсь, чтобы они смогли простить друг друга — не потому, что другая этого заслуживает, а потому, что они сами заслуживают покоя».
Я молча протянула блокнот Светлане. Она перечитывала эти строки, и крупные капли слез падали на ее старые джинсы.
— Мне так жаль, — прошептала она, поднимая на меня наполненные болью глаза. — Мне правда очень жаль, Вика. Я просто хотела иметь то, что имела ты. Я думала, если я украду твою жизнь, я автоматически стану счастливой. Но она мне никогда не подходила. Это было так, будто я пыталась носить чужую кожу.
— Ты не можешь украсть счастье, Света, — ласково ответила я. — Его можно только построить.
Мы не обнимались. Мы еще не были готовы к этому. Но я пошла на кухню и заварила свежий чай. Мы просидели в гостиной еще два часа, попивая «Эрл Грей» и листая семейные альбомы. Мы искренне смеялись над папиными смешными усами на фотографиях из восьмидесятых и плакали над снимком, где мама держит нас обеих за руки первого сентября.
Около полуночи отец, шаркая тапочками, спустился по лестнице в своем халате, выглядя сонным. Он замер в дверном проеме, часто моргая глазами, не веря в то, что видит. Две его дочери сидят рядом и не кричат друг на друга.
— Папа, — сказала Светлана, поднимаясь с дивана. — Я… я пожалуй поеду переночую в отеле сегодня. Но я ухожу от Максима. Завтра же. Я подаю на развод.
Отец долго смотрел на нее, затем перевел взгляд на меня. Его плечи вдруг опустились на несколько сантиметров, будто с них наконец упал невидимый, но очень тяжелый груз. — Ты можешь остаться здесь, Светлана. Это и твой дом тоже.
Она отрицательно покачала головой.
— Нет. Я должна сделать это сама. Я должна научиться стоять на собственных ногах хотя бы раз в жизни.
Она направилась к выходу. Но перед тем, как открыть дверь, она обернулась ко мне. — Твой муж, — сказала она, сделав короткую паузу. — Он кажется… очень надежным. Настоящей стеной.
— Так и есть.
— Это хорошо. Ты заслуживаешь надежности. Я рада, что хотя бы одна из нас сделала правильный выбор.
Она вышла в прохладную ночь. Это не был классический голливудский хеппи-энд. Прошлое никуда не исчезло и не стерлось. Но наша многолетняя война наконец закончилась.
Я осталась под Киевом еще на неделю, помогая отцу уладить все вопросы с наследством и убеждаясь, что его состояние стабилизировалось. Мы наняли хорошую медсестру, которая должна была навещать его ежедневно, а Светлана твердо пообещала приезжать каждое воскресенье — и на этот раз не для галочки, а действительно ради него.
Когда я прилетела обратно во Львов, Захар ждал меня у зоны прилета. Он не сказал ни слова. Он просто спрятал меня в своих объятиях, которые ощущались как самая несокрушимая крепость в мире.
— Все кончено, — прошептала я ему в воротник пальто.
— Я знаю, — мягко ответил он. — Добро пожаловать домой.
Через шесть месяцев времена года сменились. Львов медленно оттаивал после долгой зимы, остатки серого льда в парках таяли, уступая место первой зелени, а город наполнялся запахом весны и кофе.
Я сидела на нашей застекленной террасе, читая книгу, когда зазвонил телефон. Это была Светлана. Она теперь жила в арендованной «однушке» на Позняках в Киеве, работая младшим специалистом в небольшом PR-агентстве. Она была постоянно без денег, ужасно уставшей, но при этом выглядела счастливее, чем я видела ее за последнее десятилетие.
— Развод наконец официально оформлен, — сообщила она мне. — Максим улетел в Дубай. Он… ну, ты же знаешь Максима. Он обязательно найдет там кого-то нового, кому можно будет пускать пыль в глаза.
— А ты как?
— Я нормально. Учусь планировать бюджет на продукты. Это просто ужасает, если честно. — Она искренне, звонко рассмеялась. — Папа приезжает ко мне на ужин сегодня вечером. Я буду готовить мамины голубцы.
— Только не сожги их.
— Ничего не обещаю!