Толпа увеличивалась, люди начали перешептываться, и этот гул становился все громче. Григорий сделал несколько шагов вперед, стуча тростью по асфальту:
— Я воевал еще в четырнадцатом! — неожиданно громко сказал он. — Тогда мы тоже теряли лучших, и этот парень заслужил гораздо большего, чем какой-то второстепенный объезд!
Соломия кивнула, вытирая слезу, вдруг покатившуюся по щеке:
— Он прав. Это чей-то ребенок…
Николай скрестил руки на могучей груди и посмотрел на полицейскую:
— Пропустите их, госпожа командир. Грех это — Героя в дороге останавливать.
В этот момент двери легкового автомобиля открылись, и из машины вышла Мария, держа за руку маленького Тарасика. Ее лицо было серым от усталости и горя, но в глазах светилось материнское достоинство.
— Мой сын Роман очень любил эту страну, — ее голос дрожал, но она заставила себя говорить четко. — Он всю жизнь мечтал летать, а вместо этого отдал жизнь за своих друзей. Умоляю вас, позвольте ему этот последний путь.
Тарасик, крепко прижимая к груди пластиковую «Мрию», посмотрел снизу вверх на полицейскую:
— Он мой герой, — прошептал мальчик, и его детский голос сорвался.
Лариса почувствовала, как у нее перехватило дыхание, и снова подумала о Саше, о его коротких сообщениях из-под Бахмута. Она никогда до конца не понимала, через что он прошел, вплоть до этого самого мгновения.
Рация снова взорвалась шипением, и командирский голос прорезал тишину:
— Бойко! Я направляю туда дополнительный экипаж. Немедленно убери эту колонну с трассы!
Она перевела взгляд на Ярослава, на Марию с Тарасиком и на толпу, которая стояла молча, излучая огромную поддержку. Это были украинцы, пришедшие отдать дань уважения своему защитнику. Рука Ларисы медленно опустилась от рации.
— Подождите, — сказала она, и ее голос впервые дрогнул, став мягче. — Просто… подождите.
В это время мысли Ярослава снова вспыхнули воспоминанием о разбитой дороге на востоке и голосе Романа: «Ярик, ложись!». Он повалил Ярослава на землю за долю секунды до взрыва, а потом, с тонкой струйкой крови на лбу, улыбался: «Я же говорил, что всегда прикрою твою спину».
А тем же вечером, грея руки у буржуйки, Роман достал ту самую пластиковую «Мрию»:
— Мой малый брат считает меня героем. Надо соответствовать этому званию, понимаете? Не могу же я его подвести.
Теперь, стоя на Житомирской трассе, Ярослав чувствовал это воспоминание как пульс в висках, понимая, что эта процессия была последним полетом Романа.
— Госпожа офицер, я дал обещание Роману, — голос Ярослава прозвучал настолько искренне и властно, что от него веяло холодом металла. — Он спас мою жизнь. Я скорее позволю надеть на себя наручники, чем предам брата и повезу его какими-то дебрями.
Лариса встретилась с ним взглядом и впервые увидела за его стальной выдержкой нерушимое братство, боль утраты и безграничную любовь к другу. Тишина вокруг них стала еще глубже. Григорий медленно поднял дрожащую руку и отдал воинское приветствие.
Соломия спрятала телефон, плача, а Николай сделал шаг ближе, тихо промолвив:
— Давай, командирша. Сделай то, что подсказывает совесть.