Мамина ласковая улыбка мгновенно исчезает, черты лица становятся острыми, как лезвие кухонного ножа:
— Алексей, прекрати быть таким драматичным. Не порти всем праздник из-за пустяков.
Денис лениво улыбается с набитым ротом:
— Чувак, это же Рождество. Расслабся ты уже.
Я молча поднимаюсь. Елена мгновенно встает вслед за мной, не задавая лишних вопросов. Лиля тоже тихонько поднимается, держась за край стола. Мы забираем свои подарки, которые принесли с такими светлыми мыслями — они так и остались лежать сиротливой кучей в яркой бумаге. Никто в комнате даже не делает попытки нас остановить или задержать. Отец сидит абсолютно невозмутимо, словно старый телевизор, выключенный из розетки, и пустым взглядом сверлит свою порцию мяса.
На улице нас встречает пронзительный холод. Типичная киевская зима — сырая, серая, пробирающаяся ледяными щупальцами до самых костей. Я молча снимаю машину с сигнализации, Лиля послушно ныряет на заднее сиденье и до щелчка пристегивает ремень безопасности, не проронив ни звука. У Елены блестят мокрые глаза, но она держится достойно и спокойно.
Я не сказал ни одного слова, — монотонно повторяю я про себя, сжимая обтянутый кожей руль с такой силой, что костяшки на пальцах становятся мелово-белыми. — Мы просто не устраиваем сцен.
Мы трогаемся с места, и тусклые окна родительской квартиры постепенно растворяются в зеркале заднего вида. Где-то там, за плотно закрытыми дверями, все еще играет старая поцарапанная флешка с колядками. Я принципиально не смотрю на экран телефона. По крайней мере, пока.
Путь к тому, чтобы назвать Лилю своей дочерью, лежал через год сплошного бюрократического ада. Мы прошли все круги обязательной «Школы приемных родителей», выдержали бесконечные, придирчивые инспекции от социальных служб, собрали горы справок о доходах, стопки выписок об отсутствии судимостей, килограммы медицинских заключений. Это была папка с бумагами толщиной с полнотелый кирпич.
В тот день, когда судья в зале наконец громко ударил деревянным молотком и монотонно зачитал решение, Лиля изо всех сил прижимала к груди своего затертого, старенького плюшевого лиса. Она подняла на меня глаза и едва слышно прошептала: «Теперь я ваша?». Я тогда встал перед ней на колени и ответил: «Назавжды». В это единственное слово я вложил столько сжатых эмоций, что в горле стало горячо, как от глотка кипятка.
Мои родители тогда уверяли, что невероятно гордятся нашим поступком. Они даже сделали с нами общую фотографию на ступенях перед зданием суда. Мать торжественно поместила этот снимок в красивую рамку на тумбочке в гостиной — ровно между двумя огромными, профессиональными портретами Максима.
На редких семейных вечеринках она иногда с гордостью указывала на это фото своим гостям, демонстрируя его так, будто это был дорогой сувенир, привезенный из экзотического отпуска. Мой брат Денис относился к появлению Лили абсолютно нейтрально ровно до того момента, пока не осознал одну вещь: процесс усыновления не сопровождается шумными праздничными вечеринками с длинными списками дорогих подарков, которые можно было бы беззастенчиво выпросить у более состоятельных родственников.
С тех пор он называет Лилю исключительно «ваша малая», и в этой фразе всегда чувствуется холодная пропасть, которую ему просто лень переступать. А Максим быстро подхватил тон и теперь называет ее «ненастоящая кузина». И я готов поставить все, что имею, на то, что это выражение он придумал далеко не сам.
Отношение к деньгам в нашей семье всегда было специфическим. Финансы воспринимались как солонка на кухонном столе: они просто по умолчанию должны там быть, и никто особо не беспокоится о том, кто именно их туда насыпает. Как только я получил свою первую стабильную работу в технической поддержке, мать сразу же начала засыпать меня сообщениями с просьбами о «мелких, быстрых услугах».
То квитанция за домашний интернет была слишком запутанной, то полис страхования на папину машину нужно было обновить «очень срочно, потому что завтра штраф». Денису регулярно требовались «небольшие займы», чтобы перекрыть долги между его хаотичными сменами в баре, где он тогда пытался работать. Когда же у отца внезапно прихватило спину, как-то само собой получилось, что именно я начал молча оплачивать все его рецептурные лекарства. Сначала планировалось, что это продлится месяц, но со временем этот месяц незаметно растянулся на целых три.