Нотариус Панасенко спокойным, но на прочуд властным жестом поднял руку, останавливая нарастающую бурю. Его движение заставило всех замереть, призывая к тишине в этом наэлектризованном пространстве.
— Прошу успокоиться, — ровным тоном произнес он, внимательно глядя на раскрасневшееся лицо Игоря. — Завещание составлено абсолютно законно, оно заверено мною лично с соблюдением всех юридических норм. Вы, конечно, имеете право обжаловать его в суде, но, как специалист, предупреждаю сразу: ваши шансы мизерны.
Он неспешно поправил свои массивные очки, словно отгораживаясь от чужих эмоций, и добавил:
— А теперь, как и было договорено, мы перейдем к личному письму.
Валя судорожно сжала край своей старой сумочки. Её пальцы побелели от напряжения, а сердце в груди заколотилось так громко, что казалось, этот звук слышат все присутствующие. Что же там, на этих пожелтевших страницах? Какие последние слова оставил ей человек, ставший единственной опорой в её одинокой жизни?
Панасенко осторожно развернул следующий лист. Бумага тихо шуршала, и этот звук казался самым громким в комнате. Нотариус начал читать, и его голос, до сих пор такой сухой и подчеркнуто деловой, вдруг неузнаваемо изменился. В нем появилась неожиданная теплота, мягкость, будто он сам проникся каждым написанным словом, пропуская через себя боль и любовь покойной.
— Моя дорогая Валя, — звучало в тишине кабинета. — Если ты сейчас слушаешь эти слова, значит, меня уже нет в живых. Я пишу это, чтобы сказать тебе свое последнее, самое главное спасибо за весь тот свет, который ты принесла в мои последние дни.
Валя затаила дыхание. Казалось, будто сама Анна Ивановна незримо присутствует рядом и говорит с ней своим привычным, немного надтреснутым голосом.
— Ты всегда была для меня не просто невесткой, ты стала моей настоящей дочерью, — продолжал читать Панасенко. — Я никогда не забуду, как ты каждый день приходила ко мне в больницу на Левобережке. Тогда, когда у меня уже не было сил даже подняться с больничной койки, ты приносила свой домашний узвар, бережно завернутый в полотенце, чтобы не остыл.
Ты приносила книги и читала мне вслух, хотя я из-за слабости и боли не всегда могла уловить суть истории. Ты часами сидела рядом, просто держала меня за руку, когда я панически боялась уснуть и не проснуться. Твоя безграничная доброта была для меня единственным лучом света в той невыносимой тьме.
Слезы, горячие и незваные, внезапно навернулись на глаза Вали, застилая зрение. Она очень отчетливо вспомнила те изнурительные дни. Тот специфический, резкий запах медицинских антисептиков в тесной палате, тихий, полный страданий стон свекрови. Она вспомнила её слабую, бледную улыбку в те моменты, когда Валя, пытаясь отвлечь больную, щебетала о каких-то пустяках: о том, как красиво расцвели фиалки на их балконе, или о новом, только что опробованном рецепте пирога.
Валя делала это инстинктивно, от чистого сердца, даже не подозревая, насколько эти простые моменты были важны для Анны Ивановны. Взгляд её окончательно затуманился, однако она принципиально не вытирала слез — боялась неосторожным движением разрушить ту тонкую, хрупкую нить духовной связи, которая именно сейчас протянулась к ней из небытия через эти строки.