Тем временем голос нотариуса снова заполнил комнату, став несколько строже:
— Я хорошо знаю, что Игорь причинил тебе невероятно много боли. Я всё видела, Валя. Я видела, как он годами относился к тебе — подчеркнуто холодно, свысока, будто ты не живой человек с чувствами, а лишь безмолвная тень в его жизни. Поверь, мне невыносимо стыдно за него. Стыдно за своего сына, которого я так любила и воспитывала, искренне надеясь, что он вырастет достойным человеком. И самое главное: я узнала о существовании Елены еще полгода назад.
При этих словах атмосфера в кабинете резко изменилась. Игорь поник, инстинктивно опустив голову так низко, будто пытался спрятаться от невидимого удара. Его плечи мелко вздрагивали, словно от сильного сквозняка. Елена же, наоборот, порывисто повернулась к нему. Её глаза, еще минуту назад полные победного блеска, теперь пылали необузданным гневом и паникой.
— Наша давняя соседка из дома на Подоле как-то увидела их вместе в парке, — невозмутимо читал Панасенко. — Она рассказала мне, что Елена уже тогда была в положении. Я не сказала тебе правды, моя девочка. Я смолчала, потому что просто не хотела разбивать твое и без того измученное сердце еще больше. Но я не могла и не собиралась прощать своему сыну такого подлого предательства.
— Ты же говорил, что твоя старуха-мать ничего не знает! — вдруг злобно прошипела Елена, нависая над Игорем. Её голос вибрировал от ярости. — Ты клялся, что мы будем спокойно жить в её просторной квартире, что у нас будет абсолютно всё!
Она от отчаяния так сильно сжала младенца в руках, что ребенок недовольно закряхтел и обеспокоенно завозился. Игорь не нашел в себе сил ответить ни слова. Он молчал, лишь еще крепче сжав кулаки, а его лицо приобрело мертвенно-серый оттенок, став похожим на мокрый столичный асфальт за окном нотариальной конторы.
— Ты действительно заслуживаешь большого счастья, Валя, — продолжал литься текст письма. — Я искренне хочу, чтобы всё это имущество стало для тебя прочным фундаментом, твоим новым началом. Продай ту старую дачу под Борисполем, если захочешь, или же переедь туда и живи сама — слушай утреннюю тишину, пение птиц, дыши полной грудью. Квартиру на Подоле обязательно оставь себе. Ты всегда так любила неспешно гулять по тем узким, старинным улочкам. Я до сих пор помню, как мы с тобой вместе прятались от дождя и пили ароматный кофе во «Львовской мастерской шоколада».
Панасенко сделал короткую паузу, перевернул страницу и его тон стал металлическим:
— Я свято верю, что ты сильная и чрезвычайно мудрая женщина, хотя сама в это еще до сих пор не веришь. А Игорь… Что касается Игоря, то я глубоко разочарована в тебе, сын. Ты жестоко предал не только свою верную Валю, ты предал самого себя. Я не могу и не хочу оставлять тебе хоть что-то, потому что прекрасно знаю твою натуру — ты мгновенно спустишь всё имущество на ветер. Потратишь всё на свои бессмысленные забавы и на эту девку, что вцепилась в тебя только потому, что держит за кошелек. Прощай, мой сын. Я надеюсь, что когда-нибудь ты всё же осознаешь, какое сокровище ты потерял.
Когда нотариус произнес последнее слово и отложил бумаги, в комнате воцарилась такая благоговейная, глубокая тишина, будто они все находились в древней церкви перед началом великой молитвы. Валя тяжело сглотнула горький ком, крепко засевший в горле. Она чувствовала, как соленые слезы свободно катятся по щекам, и не стыдилась их. Она даже представить не могла, что Анна Ивановна так тонко, так глубоко её понимала. Свекровь видела абсолютно всё: и её скрытую боль, и её ежедневную, молчаливую борьбу за сохранение семьи, которой на самом деле уже не существовало.