Сильная дрожь снова прошла по телу офицера. Его Гром в одиночку пересек целый год невероятной боли, жгучего голода и беспросветной темноты, просто чтобы найти единственного в мире человека, которому безоговорочно верил.
— Но я не имею права вам лгать, — серьезно продолжила она. — Его состояние сейчас критическое. Сильное обезвоживание, отказ почек под большим вопросом, а сердце работает на абсолютном пределе своих возможностей. Это настоящее чудо, что он вообще дотянул до дверей нашей клиники.
Денис резко поднял голову, с мольбой заглядывая ей в глаза.
— Он выживет?
Врач выдержала долгую, невероятно гнетущую паузу. Она тщательно подбирала слова, пытаясь хоть немного смягчить этот неизбежный удар.
— Мы будем отчаянно бороться за него всю эту ночь, — наконец тихо произнесла женщина. — Но сейчас ситуация вышла из-под нашего контроля. Все окончательно решится до рассвета.
Офицер почувствовал, как невидимая пропасть разверзается прямо под колесами его инвалидной коляски. Его верный напарник был жив, но снова неумолимо выскальзывал в холодную темноту. Однако на этот раз Денис не имел никакого намерения его отпускать.
Глубокая ночь накрыла ветеринарную клинику тяжелым, непроницаемым одеялом. Привычный шум столичных улиц окончательно стих, оставив после себя лишь монотонное гудение вентиляционной системы и безжалостно ритмичное пиканье медицинских приборов в палате интенсивной терапии.
Денис неподвижно сидел у холодного металлического стола, на котором покоился Гром, бережно укрытый специальным термоодеялом. Капитан категорически отказался возвращаться домой. Он отказывался даже на миг закрыть глаза. Он боялся дышать слишком громко, чтобы случайно не пропустить ни одного слабого вдоха своего друга. К тонкой вене на измученной лапе собаки тянулась прозрачная трубка капельницы, медленно отмеряя капли жизни.
Грудная клетка животного поднималась и опускалась крайне неравномерно. Каждый новый вдох выглядел как невероятное усилие воли, борьба за каждую порцию кислорода. Денис осторожно протянул руку, едва ощутимо касаясь дрожащими пальцами мягкого уха собаки.
— Ты больше не один в этой темноте, — прошептал он в стерильную тишину палаты. — Я здесь. И я больше никуда от тебя не уйду.
Гром не открывал глаз, но его левое ухо едва заметно дернулось в ответ. Этого едва уловимого движения было вполне достаточно, чтобы хрупкая, тонкая как волос надежда удержала Дениса от падения в абсолютное отчаяние.
Дмитрий неслышно вернулся из пустого коридора. В руках он держал два картонных стаканчика с горячим кофе, купленным на ближайшей ночной заправке. Он осторожно поставил один из них у локтя своего напарника.
— Выпей хоть немного. Ты же совсем ничего не ел целый день.
— Я не оставлю его ни на секунду, — глухо ответил Денис, даже не отводя взгляда от неподвижного тела собаки.
Дмитрий тяжело вздохнул и медленно опустился на пластиковый стул рядом с коляской друга.
— Я прекрасно знаю. Поэтому я тоже остаюсь.
Ночные часы ползли с невыносимой медлительностью. Дежурные медсестры регулярно заходили в палату, молча проверяли показатели на мониторах, быстро меняли пустые флаконы с лекарствами и что-то записывали в медицинских картах. Каждый раз, когда зеленая линия сердечного ритма на экране замедлялась, у Дениса внутри все обрывалось от ужаса.
Где-то около трех часов ночи медсестра, совсем молодая девушка с необычайно усталыми глазами, задержалась у выхода из операционной.
— Он сейчас очень слаб, — сказала она с искренним сочувствием в голосе. — Вам стоит быть морально готовым к любому развитию событий. Очень вероятно… что это его последняя ночь.
Денис резко повернул к ней голову. В его воспаленных от бессонницы глазах вспыхнула гремучая смесь неподдельного гнева и глубокой боли.
— Никогда не говорите мне такого. Он в одиночку пережил то, что гарантированно убило бы взрослого человека. Он не сдался тогда, в огне, и точно не сдастся сейчас.
Девушка грустно кивнула, не решаясь спорить, и тихо вышла в коридор. Но широкие плечи офицера вдруг предательски задрожали. Он положил обе руки на большую голову Грома, и горячие слезы бесконтрольно закапали на ту самую шерсть, которую он когда-то так тщательно и с любовью вычесывал перед каждым совместным выходом на службу.