— Что это за беспорядок у вас тут творится? — эхом прокатился густой, полный металла голос главного врача.
Игорь Павлович остановился посреди тускло освещенного коридора районной больницы. Воздух здесь пах хлоркой, старым линолеумом и человеческим отчаянием. У стены, на облупившейся деревянной скамье, сжавшись в болезненный комок, лежала молодая женщина. Она тяжело, прерывисто дышала, сжимая побелевшими пальцами край старого пальто. Вокруг нее, словно встревоженные пчелы, суетились санитарки, создавая больше шума, чем реальной помощи.
— Это еще что за цирк, я вас спрашиваю? — не унимался главный врач, прожигая персонал таким суровым взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь землю. — Почему роженица до сих пор не в палате? Что она здесь валяется на сквозняках?
Елена — так звали эту изнуренную болью женщину — лежала на этой жесткой скамье уже добрых минут сорок. Каждая минута тянулась для нее как час. Она молилась, чтобы хоть кто-то в белом халате остановился, склонился к ней, облегчил эти невыносимые муки. Но акушерки лишь сновали мимо, бросая на нее быстрые, стеклянные от усталости взгляды. У них хватало своих проблем. Кому, в конце концов, была интересна судьба этой несчастной? Скорая подобрала ее прямо на тротуаре какого-то безымянного городка в Черкасской области. Ни копейки за душой, ни одного документа в кармане. Для медицинской системы она была никем.
Прохожие, обычные местные жители, забили тревогу, когда увидели, как девушка вдруг осела на асфальт, обхватив живот руками от внезапных, сокрушительных схваток. Они же и вызвали бригаду. Но в самой больнице энтузиазма никто не проявил. Когда Елену сначала занесли в приемную палату, одна из дежурных акушерок быстро выяснила статус пациентки: ни денег, ни паспорта, ни обменной карты. Реакция была мгновенной и безжалостной — женщину просто бесцеремонно выставили в коридор.
— Куда же вы её? — её голос дрожал от неуверенности. Это была молоденькая медсестра, которая всего несколько месяцев назад выпустилась из училища в Умани. Она еще не успела обрасти той защитной броней цинизма, которую дают годы работы. — Ей же помощь нужна немедленно! Давайте хоть ребенка примем, а там уже разберемся с бумагами.
— Да у нас и так полная палата тех, кто по спискам и с направлениями! — резко отрезала Галина Васильевна, не поднимая усталых глаз от стопки медицинских карточек. Она была акушеркой с двадцатилетним стажем, видела жизнь и смерть, и давно научилась экономить эмоции.
— Если мы каждую женщину с улицы будем принимать вне очереди, то никаких рук не хватит, — продолжала ворчать старшая акушерка, яростно перелистывая страницы. — И так вкалываем без всякого отдыха, по двое суток глаз не смыкаем. Ты что, деточка, забыла, что на весь наш район осталось только два роддома? А эти женщины взяли себе моду рожать, как кошки — каждый месяц по выводку, и всем срочно!
Галина Васильевна тяжело вздохнула и потерла виски.
— Мест нет. Точка. Как кто-то выпишется — тогда и посмотрим. А пока — айда, не болтай тут, делай, что сказано!
Молодая медсестра опустила взгляд. Спорить с Галиной Васильевной было равносильно попытке остановить поезд голыми руками. Эта женщина была закалена десятилетиями недоспанных ночей, криками рожениц и человеческими трагедиями. Она уже давно видела в пациентках лишь поток «материала», который нужно было бесперебойно обработать. Убедить ее в чем-то было абсолютно бесполезным делом.
Именно Галина Васильевна, крепко схватив Елену за плечо, вывела ее тогда в коридор. А сама уже через десять минут мчалась в родильный зал, где ее ждали еще три женщины с активными схватками. И это только на ближайшие пару часов, если обойдется без экстренных осложнений. А если нет? Нагрузка в этой старенькой районной больнице действительно была катастрофической. Где-то глубоко в душе этот огрубевший персонал можно было понять.