Елена лишь едва заметно, медленно покачала головой на подушке.
— Я просто среагировала… Я не думала о шоке.
Позже в тот же вечер, когда строгие правила реанимации немного смягчили, в палату пустили самых родных. Ее мама, Мария, едва переступив порог, сразу же горько расплакалась. Она подбежала к кровати и вцепилась в неповрежденную правую руку дочери так, будто это был единственный спасательный круг в бурном океане.
Отец, Александр — человек сурового нрава, который крайне редко позволял себе показывать настоящие эмоции, — склонился над кроватью и чрезвычайно нежно, трепетно поцеловал ее в горячий лоб. Он молча встал рядом, не в силах произнести ни слова. Его обычно суровые глаза были красными, воспаленными от бессонной ночи и влажными от слез, которые он пытался скрыть.
— Мы думали, что потеряли тебя, доченька, — прошептала мать сквозь рыдания, целуя ее пальцы. — Боже, как мы испугались.
Елена смогла выдавить очень слабую, усталую, но искреннюю улыбку.
— Я все еще здесь, мам. Со мной уже все будет хорошо.
Вслед за родителями в палату робко зашла ее младшая сестра Катя. В руках девочка держала целую стопку разноцветных открыток и сложенных бумажек. Это были записки с пожеланиями скорейшего выздоровления от персонала больницы, от коллег из ее родной киевской подстанции скорой помощи и даже от совсем незнакомых людей, которых Елена никогда в жизни не видела, но которые узнали о ее поступке. Катя осторожно положила их на тумбочку. Одна небольшая открытка, написанная от руки на простой бумаге, особенно привлекала внимание. На ней не было подписи, только несколько весомых слов: «Ты спасла одного из наших. Спасибо тебе за него».
Елена еще не до конца понимала всего масштаба того, что произошло за пределами этой белой комнаты, пока на следующее утро в палату не вернулся мужчина, который приходил накануне. Капитан Шевченко снова стоял смирно у ее кровати, но на этот раз он пришел не один. За его широкой спиной стоял сержант Максим Иванчук — тот самый военный, которого она закрыла собственным телом от смертельных ударов.
Он передвигался очень медленно, опираясь на медицинскую трость. Каждый шаг давался ему с трудом, он все еще был заметно слабым и изможденным. На его лице отчетливо виднелись свежие царапины и глубокие, темные синяки, но глаза были абсолютно ясными. Они горели от интенсивных, неподдельных эмоций и той безграничной, глубокой благодарности, которую невозможно сыграть.
— Елена, — тихо произнес он, остановившись у кровати и почтительно склонив голову.
Девушка инстинктивно попыталась сесть навстречу, но сразу же вздрогнула от острого спазма в пробитых ребрах, вынужденная снова откинуться на подушки.
— С вами… с вами действительно все хорошо? — спросила она, вглядываясь в его лицо.
— Да, и это исключительно благодаря вам, — ответил Максим, делая еще один осторожный шаг ближе. Его голос немного дрожал. — Я обязан вам своей жизнью. Я думал об этом всю ночь. Никаких слов в этом мире никогда не будет достаточно, чтобы выразить то, что я сейчас чувствую. Вы подарили мне шанс дышать.
Он медленно полез в нагрудный карман своей больничной кофты и достал небольшой, сложенный кусочек плотной ткани на липучке. Это был его личный боевой шеврон, выцветший под солнцем и потертый в окопах. Звук отрывания липучки показался очень громким в тишине палаты.
— Это было моим талисманом, — сказал он, осторожно, почти благоговейно вкладывая шеврон в ее раскрытую ладонь. — А теперь это ваше по праву.
Елена смотрела на детально вышитый символ своего подразделения, широко раскрыв глаза от неожиданности. Она чувствовала грубую текстуру нитей под своими пальцами.
— Я не понимаю… — произнесла она, затаив дыхание. — Я не могу этого взять.
Капитан Шевченко, который до этого момента молча наблюдал за сценой, сделал шаг вперед и взял слово.
— Гражданские люди крайне редко получают шеврон действующего боевого подразделения, Елена. Это большая редкость. Но то, что вы сделали той ночью, не было чем-то обычным или будничным. Вы добровольно стали между солдатом и смертельной угрозой, не имея ни бронежилета, ни оружия. Такая чистая мужественность не появляется после тренировок или сухих инструктажей. Она идет исключительно от сердца. На уровне высшего человеческого инстинкта.
— На фронте, там, где слова теряют вес, мы называем это поступком настоящего ангела-хранителя, — тихо добавил Максим, не отрывая от нее взгляда. — И вы, Елена, мой ангел-хранитель. Навсегда.
Их разговор был чрезвычайно эмоциональным, но медики быстро напомнили о времени; Максим все еще находился на ранней, критической стадии собственной реабилитации, как и сама Елена. Ему нужен был покой. Но перед тем, как переступить порог и выйти в коридор, сержант обернулся. Его голос вдруг зазвучал очень твердо, по-военному четко:
— Вы не просто спасли одного меня. Своим поступком вы напомнили каждому военному, который сейчас мерзнет в окопах, за кого именно мы там стоим. За таких невероятных людей, как вы.