В тот же день я выставила дом на продажу. Я поставила адекватную цену, чуть ниже рыночной. Я не пыталась нажиться; я просто хотела, чтобы всё это закончилось. Покупатель нашелся очень быстро. Семьям нравится этот район Ирпеня. Им нужен был только пустой дом.
— Обязательное условие — освобождение помещения до сделки, — напомнил мне мой риелтор.
— Я пам’ятаю, — сказала я.
Я не поехала туда в день, когда их принудительно выселяли. Новые владельцы решили этот вопрос через суд и исполнительную службу. Говорят, зрелище было не из приятных. Но то, что произошло дальше, было еще хуже.
Юля, конечно же, забрала их к себе. Моя сестра всегда обожала играть роль «лучшей дочери». Она раздавала интервью родственникам, будто была в пресс-туре. «Катя их просто бросила на произвол судьбы, — говорила она. — И всё из-за какой-то мелкой праздничной ссоры!».
Но уже через три недели Юля стояла на моем пороге. Глаза красные, волосы собраны в растрепанный пучок.
— Я больше не могу, — выпалила она вместо приветствия. — Они постоянно ссорятся. Мама ноет, что гостиная слишком мала. Отец кричит, что мои дети слишком громкие. Они отказываются делить ванную. Я просто схожу с ума!
Я оперлась о дверной косяк, скрестив руки на груди.
— Им нужно что-то снять, — продолжала она. — Ты могла бы хотя бы с этим помочь. Дай денег хотя бы на первый месяц и залог.
— Нет.
— Катя…
— Ты смотрела, как моего ребенка выставляют за дверь на Рождество, и просто стояла молча. Это был твой выбор. А это — мой.
Она хлопнула глазами. Потом развернулась и ушла. Через неделю она тоже выставила их из своего дома.
Они оказались в арендованной двухкомнатной «хрущевке», которой точно не похвастаешься перед соседями. Старый ремонт, один еле живой обогреватель. Порог, который покосился так, будто сам смирился с судьбой. Их пенсии едва хватало на аренду и простые продукты. Исчезли поездки на море, пышные застолья, дорогие подарки, которые они так любили дарить за мой счет.
Они пытались вызвать жалость у большой семьи. Рассказывали всем, что я отрезала их от денег без всякого предупреждения. Что я не в своем уме. Что я всегда была холодной и бездушной.
Но к тому времени я уже тихо пообщалась с дядями и братьями. Разослала им скриншоты квитанций. Переслала копию официального предупреждения о выселении с датами.
Один брат просто отписал: «Ого». Один брат просто отписал: «Ого». Другой прислал эмодзи с поднятым большим пальцем. Семья не бросилась их спасать. И я тоже не собиралась.
…Прошло два месяца. Мы с Полиной сидели на нашем застекленном балконе, пили холодный лимонад и смотрели на вечерний Киев. Никаких планов. Никакого притворства. Просто тихий, спокойный вечер.
— Знаешь, я по ним совсем не скучаю, — вдруг сказала она.
Я тоже не скучала.
Мой телефон завибрировал. Неизвестный номер. Я машинально открыла сообщение: «Надеюсь, ты гордишься тем, что натворила».
Я удалила его. Без колебаний. Без единого вздоха.
— Наверное, напишут еще, — спокойно заметила Полина.
— Они всегда пишут, — ответила я. — Но это больше не наша проблема.
И это была правда. Когда-то они сказали, что для Полины нет места за их столом. А теперь в нашей жизни просто не осталось места для их жестокости, контроля и манипуляций.
Прошло уже два года. Они до сих пор живут в той обшарпанной арендованной квартире. До сих пор обвиняют всех вокруг, кроме себя. Полина сейчас просто цветет. Она поступила в университет на специальность, о которой всегда мечтала.
А деньги от продажи дома в Ирpене покрыли не только её контрактное обучение. Они купили ей покой. А мне? Мне они дали возможность наконец закрыть этот гештальт.
Я не отвечаю на их звонки. Я не присылаю им деньги. Я не теряю из-за них сон. Я защитила свою дочь. Я выбрала её. Наконец-то.