Для них я так и осталась той странной, помешанной на книгах девочкой, которая должна была радоваться объедкам с барского стола и знать свое место. Той, которую они всегда втайне презирали, но никогда по-настоящему не уважали. Они думали, что у меня не хватит духу довести дело до конца.
Но они ошибались. Поэтому я просто позволила своей матери уйти. Она спускалась по лестнице, что-то бормоча себе под нос, словно трагическая героиня дешевого сериала. Я тихо и спокойно закрыла дверь. Но в моей голове? В моей голове я уже просчитывала свой следующий шаг.
Моя мать разорвала предупреждение о выселении так, будто это была какая-то рекламная листовка из почтового ящика. Прямо перед моим лицом. Сразу после того, как назвала меня эгоисткой, бессердечной и психически нестабильной.
А потом у неё хватило наглости улыбнуться и заявить: «Оплати лагерь для Лили, и мы тебя простим». «Мы тебя простим». Будто это они здесь жертвы. Будто выставить мою дочь за дверь на Рождество — это какая-то мелкая ошибка этикета, а не откровенная жестокость.
Через два дня я сидела в кабинете своего юриста на Подоле. Я изложила ему всё как есть. Дом оформлен на меня. Ипотека, которую я исправно выплачивала последние семь лет. Квитанции за коммуналку. Чеки за лекарства и стоматологию. Мои тихие, годами накопленные жертвы.
Он даже бровью не повел.
— Я так понимаю, вы хотите начать официальную процедуру принудительного выселения? — спросил он таким будничным тоном, будто мы обсуждали прогноз погоды на завтра.
Я кивнула. Официальное уведомление было отправлено на той же неделе. По закону у них было шестьдесят дней. Всё легально. С печатями. С обязательной подписью при получении. И в этот раз они не могли просто порвать бумажку и сделать вид, что её не существует.
Я продолжала платить за ипотеку. Я не собиралась портить свою кредитную историю ради мести. Но всё остальное? Как отрезало. Я отменила автоплатежи за свет, газ, воду и интернет. Никаких больше переводов «на аптеку». Они получили ускоренный курс на тему «что такое настоящее отсутствие поддержки».
Через две недели в мою дверь снова постучали. Это была тетя Елена. «Хорошая» тетя. Или по крайней мере я так всегда думала. Она пришла с коробкой «Киевского торта» и хорошо отрепетированным выражением глубокого беспокойства на лице.
— Катя, — вздохнула она. — Я просто хочу поговорить.
Я впустила её. Я уже знала, зачем она пришла. Мы сели на кухне. Я заварила чай, но ни одна из нас к нему так и не прикоснулась.
— Это просто на тебя не похоже, — начала она. Вот оно. — Выгонять родных родителей на улицу из-за… какого-то недопонимания? — мягко добавила тетя.
Я засмеялась. Лишь раз, и совсем не по-доброму. Я рассказала ей о доме. О том, кто на самом деле платил за все их прихоти. О предательстве на Святой Вечер. О том, как мои родители нашли место для двадцати восьми человек, включая соседку и двух троюродных братьев, с которыми я не общалась лет десять. Но не смогли найти места для собственной внучки.
Тетя Елена побледнела.
— Я… я не знала, — прошептала она.
— Потому что они вам не рассказали, — поправила я.
Она ушла с видом человека, услышавшего то, что уже никогда не сможет забыть. Через три дня я получила от неё сообщение в Viber: «Раньше я не понимала. Теперь понимаю».
За неделю до окончания срока выселения мой юрист позвонил:
— Они даже не начали паковать вещи. Абсолютно никаких движений.
— Тогда продолжаем процедуру, — ответила я.