То, что он там увидел, добило его окончательно. В глубине квартиры сверкал дорогой, свежий ремонт. Новенький паркет сиял, отражая свет, стены были выкрашены в благородный нежно-голубой цвет, а вдоль коридора стояла современная, стильная мебель.
«Кто же это ту долю выкупил? Неужели олигарх какой-то сюда заехал?» — лихорадочно пульсировала мысль в его голове.
Но больше всего его пугал не ремонт. Валя изменилась не только внешне — от каждого её движения, от её прямого взгляда веяло какой-то абсолютно новой, знакомой ему силой и непоколебимой уверенностью. Она больше не боялась его. И это бесило Василия до сжатия челюстей. Его удобная, послушная серая мышка превратилась в королеву. А хуже всего — он вдруг с ужасом осознал, что сейчас она выглядела в сто раз привлекательнее, чем в день их знакомства.
Когда за Василием в то утро в конце концов закрылась дверь, и его шаги стихли на лестнице, Валя на мгновение прижалась горячим лбом к холодному металлу. Её сердце билось ровно и спокойно. Она обвела взглядом свою обновленную, светлую прихожую и вспомнила, как всё начиналось. Как из руин её разрушенной жизни, словно феникс, восстала эта новая реальность с ремонтом, переменами и блеском в глазах.
Всё началось с официального письма. Одним серым утром почтальон протянула ей сухой, казенный конверт от бывшего мужа, где он деловым тоном предлагал выкупить его долю в квартире. Сосед со второго этажа, пожилой юрист по профессии, просмотрел бумаги, поправил очки и безжалостно объяснил: если она не найдет денег на выкуп, Василий имеет полное право продать свои квадратные метры кому угодно.
У Вали тогда так резко и больно сжалось сердце, что пришлось вызывать «скорую».
— Вот же бедняжка, — сочувственно, но с ноткой драматизма гудела баба Ганна, главная местная сплетница, сидя на скамейке у подъезда. — Говорю вам, люди добрые, у того Василия совести ни на копейку не осталось! Кто знает, кого он сюда подселит на эти метры — может, какого-то бандюка с Борщаговки или пьяницу! Как ей, одинокой женщине, теперь быть?
Валя тогда едва пережила тот адский стресс. Агентство недвижимости обрывало телефон, холодными голосами предлагая срочно выкупить долю, но где же было взять такие огромные деньги простой бухгалтерше? «Может, дадите в кредит?» — с надеждой в голосе умоляла она в трубку, но ей сухо и категорично отказывали. Родители в отчаянии звали её переехать назад к ним в тесную квартиру на Лукьяновке, однако Валя неожиданно для самой себя уперлась: «Это мой дом, здесь прошла моя жизнь, и я отсюда не сдвинусь ни на шаг!»
А потом настал тот день. Был трескучий мороз, Киев щедро засыпало искристым снегом, который скрипел под ногами прохожих. В дверь неожиданно позвонили. Валя открыла, готовясь к очередным неприятностям, и замерла. На пороге стоял статный, интеллигентный дедушка в добротной дубленке и теплой шапке из норки. В его руках был роскошный букет белых лилий, аромат которых мгновенно заполнил коридор, и большая коробка с фирменными пирожными из «Рошена». Его глаза были на удивление ясными, синими, как безоблачное весеннее небо, а улыбка излучала такую искренность, что Валя невольно расслабилась.
— Валентина Ивановна Кравчук? — мягко, с легкой хрипотцой уточнил он.
— Да, это я, — растерянно кивнула она, машинально отступая на шаг.
— Петр Григорьевич Савчук, к вашим услугам! — он элегантно снял норковую шапку и едва заметно, благородно поклонился. — Я ваш новый сосед. Имел честь купить долю в этой чудесной квартире.
Валя тяжело вздохнула, осознав, что неизбежное случилось.
— Проходите, — тихо буркнула она, шаркая стоптанными тапочками по старому линолеуму коридора.
— Позвольте, уважаемая пани, — тепло отозвался Петр, вешая дубленку на крючок, — я очень надеялся, что вы угостите меня горячим чаем, а я вас — свежими пирожными. И мы могли бы в спокойной атмосфере поговорить об этой, признаю, несколько странной ситуации.