Валя лишь устало пожала плечами. А что ей оставалось делать? Дедушка выглядел таким вежливым, опрятным и добрым, что отказать ему и выставить за дверь было бы просто некрасиво.
Она поставила на плиту старый чайник и достала из буфета две чашки. Одну — с едва заметной трещиной на ободке — взяла для себя, а другую, праздничную, из тонкого фарфора, поставила для неожиданного гостя. Петр Григорьевич, под дубленкой которого оказался безупречно сшитый, стильный костюм-тройка, важно сел за кухонный стол. Он раскрыл картонную коробку: кремовые эклеры пахли так сладко и заманчиво, что у Вали мгновенно потекли слюнки.
— Эта квартира, — медленно начал он, глубоко вздыхая и вглядываясь в узоры на обоях, — когда-то, очень давно, была моим настоящим домом.
Валя удивленно подняла брови. Петр, заметив её недоверчивый взгляд, ласково улыбнулся:
— Расскажу вам всё как на духу, если позволите и если вам интересно.
— Интересно, — кивнула она, садясь напротив и обхватив горячую чашку замерзшими ладонями.
Он родился в Киеве, на старом Подоле, в уважаемой семье, жившей здесь целыми поколениями. По профессии Петр Григорьевич был искусствоведом и наследственным ювелиром — уникальное, редкое сочетание, которое позволило ему всю жизнь работать с элитными коллекционерами. Он оценивал фамильные драгоценности для закрытых аукционов во Львове, Одессе и даже за границей. В свое время он открыл собственную небольшую, но изысканную галерею на Андреевском спуске — там продавали старинные украшения, антиквариат и картины, доступные далеко не каждому.
Выйдя на пенсию, он передал прибыльное дело сыну и взрослым внукам, а сам отошел от суеты большого бизнеса. Но душа старого киевлянина неустанно тянула его к прошлому, к корням. Однажды знакомый из элитного агентства недвижимости рассказал ему, что половину этой самой квартиры — где когда-то жили его родные дед с бабкой, и где он маленьким мальчишкой бегал по длинному коридору — вдруг выставили на срочную продажу. Петр не колебался ни секунды.
— Не бойтесь меня, пани Валентина, — добродушно подмигнул он, отпивая чай. — Я не собираюсь здесь жить или передвигать вашу мебель. Я хочу лишь иногда, с вашего разрешения, приходить сюда. Пить чай, смотреть в это окно на тот самый двор, где я когда-то лепил снеговиков. Обещаю не лезть в ваши дела и не заходить туда, куда не будете звать. Мне и маленького стула в коридоре хватит для счастья.
— Так вы действительно не будете здесь жить? — переспросила Валя, растерянно хлопая ресницами. Камень, неделями лежавший на её сердце, начал медленно крошиться.
— Ни в коем случае, — уверенно покачал головой Петр. — Я лишь надеюсь на вашу доброту к сентиментальным прихотям старого человека. И, конечно, я ежемесячно буду платить вам за свои визиты, чтобы не обременять ваш бюджет.
— Да какие еще деньги? — искренне отмахнулась она, чувствуя, как к ней возвращается способность дышать полной грудью. — Приходите, когда я дома. После шести вечера или на выходных. Буду рада.
В ту ночь, впервые за много тяжелых месяцев, Валя уснула глубоким сном без липких кошмаров. А горячий чай с Петром Григорьевичем стал для неё тем самым неожиданным, спасительным лучиком в сплошной темноте её одиночества.
Очень быстро визиты Петра стали для Вали чем-то гораздо большим, чем просто соседским чаепитием. Сначала она скептически думала: ну, придет дедушка раз или два, поностальгирует по молодости и забудет об этой квартире. Но он приходил регулярно, словно по расписанию. И никогда не являлся с пустыми руками — всегда приносил свежие цветы, дорогие шоколадные конфеты или какую-нибудь забавную безделушку, например, искусно расписанную керамическую сову, которую он выторговал на базаре на Житнем.
И каждый раз они разговаривали. Часами. Петр невероятно увлекательно рассказывал о Киеве пятидесятых годов: как маленьким гонял на трофейном велосипеде у Золотых ворот, как его бабушка пекла пышные пампушки с чесноком, аромат которых стоял на весь подъезд, а дед в маленькой комнатке мастерил сложные механические часы.
Его истории были такими живыми, яркими и объемными, что Валя будто воочию видела тот послевоенный, уютный Подол. А еще он прекрасно читал ей стихи — и свои собственные, и признанных классиков, от Тараса Шевченко до Василия Стуса. Голос у него при этом становился глубоким и мягким, как теплый летний вечер над Днепром.
Однажды Петр деликатно предложил ей прогуляться по Крещатику. Валя сначала густо покраснела и замялась — куда ей, забитой серой мышке в старом пальто, гулять рядом с таким статным, интеллигентным мужчиной? Но он настоял, и она согласилась. В тот день шел легкий, слепой дождь. Они прятались под одним большим черным зонтом, и он, глядя на мокрый асфальт, тихо сказал:
— Жизнь — это бесценный подарок, Валя. Её нужно смаковать осторожно, каждый Божий день, как очень хорошее, выдержанное вино из Закарпатья. Не тратьте её на печаль.