Валя молча, словно во сне, повела их на кухню. Она дрожащими руками налила напуганному мальчику теплого чая и пододвинула тарелку с остатками сладкого пирога. Сама же стояла, крепко держась побледневшими пальцами за край кухонного стола, чтобы не упасть, и слушала путаную исповедь бывшего мужа. Люба внезапно умерла, маленький сын остался на его руках, он абсолютно не умеет его воспитывать, а Валя же — женщина, берегиня, она должна во всем этом разбираться!
— Ты, конечно, можешь нас выгнать прямо сейчас, — добавил он с жалкой, кривой улыбкой, пряча глаза. — Но моя мама его к себе не возьмет. А я сам с ним не справлюсь, сорвусь. Придется его в интернат отдать, если ты не смилуешься и не пустишь нас.
Валя почувствовала, как в горле застрял горький, колючий ком. Ей до безумия хотелось закричать, выгнать его вон, но она взглянула на мальчика, который грустно жевал пирог, и только тяжело выдохнула:
— Оставайтесь пока. Потом что-нибудь решим.
Она механически налила Василию чаю, отрезала приличный кусок пирога. А он сидел за её новым столом, с удовольствием жевал выпечку и самодовольно думал: «Вот всё и вышло по-моему. Десять лет совместной жизни — это тебе не шутки. Верну её себе, никуда она не денется. Будет такой же послушной и тихой, как прежде».
Валя же смотрела на его жевательные движения и с ужасом понимала: та новая, светлая жизнь, которую она так тяжело и по крупицам только начала строить, снова неумолимо затянуло в зловонное болото прошлого.
На следующее утро Валя проснулась с тяжелым чувством, будто ночью кто-то коварно украл её вожделенную свободу и насильно вернул старую, ненавистную жизнь. Она снова стояла у плиты, автоматически варила овсяную кашу для Саши и жарила яичницу для Василия — всё точно так же, как было когда-то. Только теперь всё внутри неё было иначе.
— Ты чего сюда столько зелени набросала? — брезгливо скривился Василий, бесцеремонно тыча вилкой в горячую яичницу. — И это что такое, стручковая фасоль? Ну ты и выдумала ерунду! Моя мама мне всегда просто жарила яйца с черным перцем и густым майонезом — и это было вкусно! А это какая-то ресторанная гадость. Майонеза нормального дома нет? Купи сегодня обязательно после работы!
Валя стояла спиной к нему у мойки, отчищая тарелку от его вчерашнего борща, и молча слушала этот знакомый, бесконечный поток бытовых претензий. Вдруг она с силой грохнула мокрой посудой о металлическую раковину. Звон разорвал утреннюю тишину.
— Нет, Василий, — холодно и твердо отрезала она, оборачиваясь. — Ничего я тебе покупать не буду. Мне самой для жизни всего хватает. А что нужно лично тебе или твоему Саше — бери ноги в руки и покупай сам. У меня нет ни лишнего времени, ни денег вас двоих содержать. Этот ребенок — исключительно твоя ответственность, так что с завтрашнего дня завтрак ему ты будешь готовить собственноручно.
— Что? — глаза у Василия округлились от непонимания, будто он вдруг увидел перед собой настоящего призрака.
— Что слышал, — Валя сделала шаг вперед и впилась в него таким строгим, ледяным взглядом, которого он никогда раньше не видел. — И посуду за собой отныне мой сам. Не нравится моя еда — вставай к плите и готовь себе сам. Я тебе сегодня же освобожу одну полку в холодильнике и выделю отдельный шкафчик для круп — живем мы теперь исключительно отдельно, как обычные соседи по коммуналке. И, честно говоря, пора тебе уже в свой дом возвращаться. А для сына, если не справляешься, няню найми.
— Валюшка, ты что такое говоришь? — шокировано выдохнул он, сделав шаг ей навстречу. — Мы же не чужие, мы же семья!
— Стой там! — она резко, останавливающим жестом выставила руку вперед. — Я для тебя отныне Валентина Ивановна. Никакая я тебе больше не родная, не подруга и тем более не бесплатная прислуга. А сейчас мне пора на работу собираться. И еще одно — вечером мы составим четкий график уборки мест общего пользования. За вами обоими я тут тряпкой махать не собираюсь!
Валя решительным рухом сняла фартук, бросила его на стул, схватила сумочку и хлопнула входной дверью. Василий так и остался стоять посреди обновленной кухни, бессмысленно разинув рот. Что это вообще с ней случилось? Где его покорная Валя?
Он долго стоял на кухне, интенсивно чеша затылок, будто именно там, под волосами, скрывался логический ответ на все его вопросы. Он искренне надеялся, что через день-два всё магическим образом вернется в старое русло — Валя же целых десять лет была его верной, послушной тенью! Разве не должна была бы она сейчас прыгать от радости, что такой мужчина, как он, к ней вернулся? А тут еще и этот бедный Саша — неужели в ней не проснулся природный материнский инстинкт к маленькому, беззащитному сироте? «Да что с ней не так?» — раздраженно думал он, наливая себе горький чай из вчерашнего заварника. Даже тот непонятный качок, что крутился вокруг неё, не должен был затмить их общее, долгое прошлое!