Единственным лучом света было то, что Даниил теперь верил мне. Абсолютно и безоговорочно. Он пересмотрел то видео с камер наблюдения не меньше десятка раз, пытаясь осознать, как его родная мать могла пойти на такое.
— У неё всегда был прокол на тотальный контроль, — однажды поздно вечером сказал он, когда мы лежали в кровати и смотрели в потолок. — С детства всё должно было быть идеально: идеальный дом, идеальная семья, идеальная репутация. Семья отца имела большие деньги, и она до безумия хотела быть «своей» в тех элитных кругах. Мы с Андреем были для неё просто красивыми аксессуарами для её идеальной картинки.
— Это очень печально, — тихо сказала я.
— Да. Но это не оправдывает того, что она сделала с тобой. — Он повернулся ко мне в темноте. — Знаешь, если мы приносили из школы оценку ниже «отлично», она не кричала. Она просто обрушивала на нас такое ледяное разочарование, что это было хуже любого крика. Когда мне было двенадцать, я получил девять по математике, и она просто не разговаривала со мной три дня.
— Данил, но это психологическое насилие.
— Теперь я это понимаю. А тогда я думал, что это нормально. Что все мамы такие. Она контролировала всё: что мы носим, с кем дружим. В старших классах я хотел пойти в театральную студию, но она сказала, что это «не идёт Астаховым». Поэтому я пошёл в большой теннис, потому что этим занимались дети её состоятельных подруг.
— А как насчёт твоего отца?
— А его никогда не было рядом. Бизнес, встречи, командировки, закрытые клубы. Мать управляла всем в доме, а он просто… позволял ей это делать. Думаю, он даже не замечал, что она с нами делает.
— А когда вы начали встречаться?
Даниил грустно улыбнулся:
— Это был первый раз в моей жизни, когда я сделал шаг против её воли. Она сразу дала понять, что ты — не тот вариант, которого она для меня планировала. «Слишком простая, — говорила она. — Слишком средний класс. Не из того круга».
— Она прямо так говорила?
— Ну, слова она подбирала более элегантно, но суть была та же. Она постоянно пыталась знакомить меня с дочерьми своих знакомств — девушками с трастовыми фондами и правильными фамилиями. Она искренне не понимала, почему меня тянет к простой учительнице из обычной семьи.
— Мне очень жаль.
— Не надо. Ты — лучшее, что случилось в моей жизни. Выбрать тебя, а не её иллюзии — это было моё первое настоящее, сознательное решение.
Он нежно поцеловал меня, и на мгновение мне удалось забыть о суде, который нависал над нами чёрной тучей. Но эта туча никуда не исчезала.
Ближе к суду напряжение только росло.
— Кстати, отец подал на развод, — однажды сказал мне Даниил утром.
Я едва не поперхнулась кофе.
— Что?!
— Сегодня утром. Андрей рассказал. Адвокат отца уже передал ей документы.
Я не знала, как реагировать. Роман всегда был холоден и отстранён, но я была уверена, что он будет защищать жену до последнего хотя бы ради статуса.
— Почему именно сейчас?
— Потому что он наконец увидел её истинное лицо. А ещё — потому что он унижен. Фамилия Астаховых для него — священная, а она смешала её с грязью. Она сделала из них посмешище на всю страну.
— Значит, он просто бросает её, когда всё стало плохо.
— Он бросает её, потому что она пыталась отравить его невестку, Лора. Да, он бросает её.
Я отодвинула чашку, переваривая эту новость.
— А как Андрей принимает всё это?
— Очень тяжело. Он зол на мать, но она всё равно его мама. А теперь родители разводятся, семья разваливается, и ему скоро идти в университет с этим ярлыком.
— Он ни в чём не виноват.
— Я знаю. Я сказал ему, что он может жить с нами столько, сколько захочет. Что мы — его семья, несмотря ни на что.
Мы. Семья. Несмотря на всё это пекло, мы всё ещё были вместе. Каролина проиграла.
Предварительное слушание прошло быстро и формально. Прокурор Алла Комарова, жёсткая и очень умная женщина, разнесла все аргументы защиты в пух и прах. Хмельницкий пытался доказать, что Каролина просто приняла успокоительное для себя и случайно уронила таблетку не в тот бокал.
— Если госпожа Астахова принимала препарат для собственного успокоения, — парировала Комарова, — то почему у неё нет на него рецепта? Почему она взяла его из баночки сестры без разрешения? И главное — если это была случайность, почему она никому не сказала об этом? У неё было достаточно времени, чтобы крикнуть: «Ой, я случайно уронила свои лекарства в этот бокал!». Но она молчала. Она стояла и смотрела, как её невестка садится за стол, чтобы выпить отраву.
Судья назначил дату начала полноценного процесса. Через три месяца.
Впереди было три долгих месяца существования в подвешенном состоянии.