Я проверила телефон. Ничего пропущенного. Никаких сообщений.
— Да. И думаю, для них это станет большой проблемой.
Первым она опросила Назара. Они просидели в моей спальне сорок минут. Когда он вышел, его глаза были красными, но сухими — так, словно он выплакал все свои слёзы где‑то в середине разговора и у него больше ничего не осталось.
Интервью с Софией было короче. Ей было девять, и она отвечала очень конкретно, как это делают дети в этом возрасте: простые ответы «да» или «нет», чёткие воспоминания, никаких попыток приукрасить правду или найти оправдания для родителей. Олесь почти ничего не сказал — он просто крепко сжимал своё кружко и отвечал шёпотом.
Когда Татьяна Васильевна закончила, она села на мой диван и несколько минут молча печатала что‑то на планшете. Мы все ждали в тяжёлой, гнетущей тишине.
— Я оформляю экстренное изъятие детей, — наконец произнесла она. — Сегодня они домой не вернутся. Учитывая ваши родственные связи и обстоятельства… согласны ли вы взять их под временную опеку прямо сейчас?
— Да, — вырвалось у меня без секунды раздумий. — Всё, что им нужно.
— Вам придётся пройти проверку жилищных условий, предоставить справку о несудимости, пройти оценку безопасности… Но пока что, под надзором, они могут остаться здесь.
— Под надзором?
Она кивнула в сторону моей входной двери.
— Патрульный Романенко будет дежурить на лестничной площадке. Это стандартная процедура в таких случаях.
Вот так просто трое детей стали моими. По крайней мере, на время.
Денис позвонил в 6:23 утра. Я почти не ответила, но понимала, что игнорирование сделает всё только хуже.
— Какого чёрта ты наделала?! — его голос был сплошным гневом. Той дикой смесью ярости и животного панического страха, когда земля уходит из‑под ног. — К нам только что приехала полиция! Они заявляют, что наши дети изъяты государством! Полиция, Алина! Им грозит статья за оставление в опасности!
— Твои дети прошли семь километров по восьмиградусному морозу в пижамах, — сказала я, заставляя себя дышать ровно. — Они были заперты на улице, Денис. Часами. У детей были обморожения.
— Они не были заперты! Они, наверное… дверь, наверное, просто заклинило… — он горячечно суетился, я слышала это по интонации. Он отчаянно пытался найти оправдание, которое сделало бы эту ситуацию не его виной.
— Где вы были?
В трубке воцарилась тишина.
— Где вы были? — повторила я, на этот раз жёстче, с металлом в голосе. — Твои дети шли через весь город в темноте в три часа ночи. Где были ты и Виктория?
— Мы… мы были на вечеринке у Стаса. Она немного затянулась, и мы… мы думали, что дети уже давно спят.
— Вы думали? — мой голос сорвался на крик, несмотря на все усилия сдержаться. — Вы оставили троих детей одних, даже не проверили, как они, поехали тусить и сидели там, пока ваши дети замерзали под запертыми дверями?!
— Мы не хотели, чтобы так получилось!
— Но так получилось, Денис! И знаешь почему? Потому что вы с Викой годами относитесь к родительству так, будто это какая‑то игрушка, которую можно бросить в шкаф, когда она надоест! Назару всего двенадцать, а он воспитывает твоих детей вместо тебя, пока вы…
— Ты натравила социальные службы на собственного брата, — его голос стал ледяным. Опасным. — На собственную семью.
— Я вызвала социальные службы к трём брошенным на произвол детей. Которые просто случайно оказались моими племянниками.
— Это предательство. Это удар в спину… Ты хоть представляешь, что ты наделала? Они могут забрать наших детей навсегда! Они могут посадить нас за… — он замолчал.
— За что? За злостное невыполнение родительских обязанностей? За оставление в опасности? Да, Денис, могут. Потому что именно этим вы и занимались.