Когда я положила трубку, то ещё долго стояла посреди кухни, опершись обеими руками о стол и пытаясь просто дышать. В квартире стояла звонкая тишина, которую нарушало лишь тихое гудение старого холодильника и мягкое сопение Олеси из гостиной.
Я только что заявила на собственного брата в социальные службы. Я только что запустила необратимый механизм, который уже невозможно остановить или перемотать назад. К утру Денис и Виктория узнают, что я натворила. К завтрашнему вечеру половина нашей родни, наверное, будет ненавидеть меня вечно.
Когда я осторожно приоткрыла дверь кухни, Назар стоял прямо там, в коридоре. Он, наверное, слышал каждое слово.
— Они нас заберут? — тихо спросил он.
Я опустилась на колени, чтобы наши глаза были на одном уровне.
— Я не знаю, милый. Но я клянусь тебе: что бы ни случилось, я буду бороться за то, чтобы вы трое остались вместе. И я сделаю всё, чтобы вы были в безопасности.
— Папа будет так зол на тебя…
— Знаю, — я притянула его к себе, обнимая.
Я почувствовала, какой он худой, сколько недетского напряжения и страха накопилось в его маленьких плечах.
— Да, скорее всего, он будет в ярости.
— Спасибо, — прошептал Назар мне в плечо, пряча лицо. — Спасибо, что не отправила нас обратно.
И именно после этих слов я не выдержала и расплакалась.
Инспектор из Службы по делам детей приехала в 5:47 утра. Её звали Татьяна Васильевна. Это была женщина лет пятидесяти, с сединой в волосах и глазами, которые, казалось, видели в этой жизни слишком много человеческого горя. Она выглядела как человек, которого так часто поднимали посреди ночи из‑за экстренных вызовов, что у неё наверняка всегда была собрана тревожная сумка.
Она разговаривала с детьми с той мягкой, но непреклонной уверенностью и авторитетом, которые появляются только после лет тяжёлой практики. Попросила показать ножки. Сфотографировала следы обморожения на рабочий планшет, и от этих вспышек камера вдруг сделала происходящее пугающе реальным. Спросила, не голодные ли они, не хотят ли пить, не нуждаются ли ещё в чём‑то.
Маленький Олесь сказал, что хочет своего плюшевого слоника — того самого, что остался в их роскошном доме, куда он не мог попасть, потому что родные родители оставили его на морозе.
Пока дети ели разогретые в микроволновке замороженные сырники, которые я нашла в морозилке, Татьяна Васильевна отвела меня в сторону.
— Расскажите мне всё, что знаете. Не только про сегодняшнюю ночь. Вообще всё.
И я рассказала. Про то, как с каждым моим визитом к ним запасы нормальной еды в холодильнике становились всё меньше. Про то, как у Назара развилась эта гиперответственность, которая абсолютно ненормальна и разрушительна для ребёнка его возраста. Про ту мифическую «самостоятельность», которой Денис и Виктория якобы учили детей, а на самом деле это был просто преступный недосмотр, завернутый в красивую обёртку современного воспитания.
Я вспомнила тот случай, когда заехала к ним без предупреждения и застала тогда ещё десятилетнего Назара. Он со слезами на глазах пытался разобраться, как включить стиральную машину, потому что у детей не осталось чистой одежды, а родителей не было дома.
Рассказала про родительские собрания в школе, на которые мой брат с женой никогда не приходили. Про то, как классный руководитель Софии, Галина Петровна, начала тихонько подкладывать ей в рюкзак лишнее печенье и яблоки, потому что девочка слишком часто приходила на уроки голодной.
— Вы же должностное лицо, — сказала Татьяна Васильевна. Она не обвиняла, просто констатировала факт.
— Я знаю. Я сотни раз думала о том, чтобы заявить на них. Но он мой родной брат. И я всё думала…
— Что семья должна решать свои проблемы внутри семьи? Что‑то вроде этого? — Татьяна Васильевна медленно кивнула, делая заметки в своём планшете. — Понимаю. Мне нужно будет опросить каждого ребёнка отдельно. А затем — посетить их место проживания. Ваш брат и его жена до сих пор не выходят на связь?