Я поставила чашку на стол.
— В марте он попросил меня подписать документы на «Каскад-Капитал», — её голос дрогнул. — А в мае… в мае я случайно услышала его телефонный разговор. Он сказал кому‑то: «Как только появятся медицинские заключения по старой, запускаем процесс».
— И что ты сделала?
— Я устроила ему скандал! — по её щекам снова покатились слёзы. — Я сказала, что не буду в этом участвовать. Но он ответил, что уже слишком поздно. Что я уже подписала офшорные документы. Что ты никогда этого не простишь. Он сказал, что я оказалась в ловушке и в любом случае потеряю тебя.
Я внимательно смотрела на неё.
— Почему ты не пришла ко мне?
— Мне было стыдно! И какая‑то часть меня… какая‑то тёмная часть думала, что, может, он прав. Что, может, тебе действительно пора уйти, и я этим помогаю тебе. Я думала, что когда мы поженимся, он успокоится и остановит этот процесс. Он обещал. Но он солгал.
Все трое сидели со мной в тишине. Моя дочь, моя экономка, мой партнёр. Каждый из них нёс свой груз вины и боли.
Наконец Кристина подняла глаза и тихо спросила:
— Что со мной будет теперь, мама?
Я посмотрела на свою дочь. Ей было тридцать два года. Талантливая, умная. И полностью разбитая.
— Это, — ответила я, — зависит только от тебя.
Прошло полгода.
В Киев пришла суровая, снежная зима, укрыв усадьбу Марченко в Козине толстым белым покрывалом. Старый дуб, который когда‑то посадил Тарас, стоял голым на фоне декабрьского неба, словно немой свидетель всего, что мы пережили.
Приговор Денису Палию вынесли пятнадцатого декабря.
Двенадцать лет строгого режима. Суд признал его виновным по восьми статьям: финансовое мошенничество в особо крупных размерах, коммерческий шпионаж, сговор с целью завладения имуществом мошенническим путём и подделка документов.
Агентство по розыску и менеджменту активов (АРМА) конфисковало все его средства — жалкие сто двадцать тысяч долларов. Эти деньги пошли в счёт погашения долгов, но он всё равно остался должен подпольным казино более двух миллионов. Артур Волк, владелец теневой империи, пошёл на сделку со следствием и дал показания против своих конкурентов в обмен на иммунитет.
В зале суда, перед тем как надеть на него наручники, Денис в последний раз посмотрел на меня. Его глаза были пусты.
— Ты разрушила мою жизнь, — прошипел он.
Я выдержала его взгляд, не моргнув.
— Нет, Денис. Ты разрушил её сам.
Доктора Валерия Ковальчука лишили медицинской лицензии навсегда ещё в октябре. А двадцатого декабря он получил свой приговор: десять лет за решёткой. Гражданские иски последовали незамедлительно. Семьи Маргариты Иваненко, Глеба Бондаря и живая и непокорная Полина Данилюк объединились. Суд обязал Ковальчука выплатить им двенадцать миллионов долларов компенсации. Его клинику, дома и счета арестовали и распродали. Он объявил себя банкротом.
После публикации в прессе этого беспрецедентного суда в полицию обратились родственники ещё трёх жертв его «диагнозов».
Против Кристины никаких обвинений не выдвинули. Следствие официально признало, что она действовала под жёстким психологическим давлением и стала жертвой манипуляций.
Она написала заявление об увольнении по собственному желанию с поста операционного директора уже двадцатого июня. Она полностью возместила компании свою часть убытков, связанных с регистрацией «Каскад-Капитала». А затем собрала вещи и уехала. Не сказав мне, куда.
Она начала ходить на терапию два раза в неделю к кризисному психологу, специализирующемуся на созависимых отношениях и жертвах нарциссов.
Компания «Марченко Аудит и Стратегия» постепенно стабилизировалась. В сентябре я наняла Юлию Коваленко — бывшую топ‑менеджерку международной аудиторской корпорации — на должность нового COO. Ей было сорок два, она была остра как бритва и, главное, не имела никаких эмоциональных связей ни с Денисом, ни с Кристиной.
Григория Макаровича единогласно избрали председателем совета директоров. Мы внедрили новые, железные протоколы безопасности: обязательная двойная подпись для всех транзакций и жёсткий независимый аудит.
Два крупных клиента, которых мы потеряли из‑за Дениса, вернулись с извинениями. Наш прогнозируемый доход на следующий год снова достиг двадцати восьми миллионов. Компания, которую построил мой муж, снова уверенно стояла на ногах.
В августе я по собственной инициативе прошла полное независимое когнитивное обследование в элитном Институте нейрохирургии. Профессор Степан Величко тестировал меня два дня.
Его вывод был однозначен: «Никаких признаков когнитивных нарушений. Память, аналитические способности и скорость принятия решений — на исключительно высоком уровне. Биологический возраст мозга: 45 лет».
Когда он вручал мне справку, он с улыбкой пожал руку и сказал: «Госпожа Екатерина, вы мыслите острее, чем большинство моих тридцатилетних аспирантов».
Я думала, что почувствую триумф. Но я ощутила лишь невыносимую усталость.
Я отказалась от всех запросов на интервью от Forbes и крупных телеканалов. Мне было нечего им сказать. Я проводила тихие вечера за ужином с пани Марией, Григорием Макаровичем и детективом Давидом. Мы никогда не говорили о Денисе или Ковальчуке. Мы говорили о погоде, о мелких рабочих делах. О жизни.
В октябре ко мне в гости пришла Полина Данилюк. Мы пили чай в залитой солнцем гостиной.
— Вы вернули мне голос, — сказала она, положив свою морщинистую руку на мою.
Пятнадцатого декабря, в день приговора Денису, я долго стояла одна в кабинете Тараса. Я смотрела на его фотографию — ту самую, сделанную ещё в далёком девяносто пятом, когда мы только купили этот дом.
— Я сдержала обещание, — прошептала я ему. — Я защитила всё, что у нас было.
Я сделала горькую паузу.
— Но я потеряла её.
В тот же вечер мой телефон коротко завибрировал. Сообщение с неизвестного номера.
«Мама, это я. Я во Львове. Сняла квартиру. Я пытаюсь стать лучше. Мы можем поговорить? Хотя бы когда‑нибудь?»
Я села на край кровати, сжимая телефон. За окном снова шёл густой снег. Старый дуб стоял во дворе, простирая свои тёмные ветви к небу.
Я напечатала всего одно слово.
«Да».
Кристина переехала во Львов ещё в июле. Нашла скромную квартиру у Стрийского парка и устроилась обычным финансовым аналитиком в небольшую местную фирму. Она начала всё с чистого листа.
Я узнавала об этом из её электронных писем. Коротких, осторожных сообщений, которые она присылала раз в несколько недель.
Она не звонила. Не сразу.
Она писала мне письма, которые иногда даже не отправляла. В одном из них она призналась:
«Каждое утро я просыпаюсь и вспоминаю, как собственноручно разрушила свою свадьбу. Я вижу твоё лицо на той сцене. Я не знаю, смогу ли когда‑нибудь простить себя».
Телефонные звонки начались осторожно.