Слова «не получила» сорвались с его губ, насквозь пропитанные ядовитой жалостью. Но я не вздрогнула. Я спокойно, глядя ему в глаза, объяснила, что с восемнадцати лет моя жизнь принадлежала только мне. Я была вынуждена сама оплачивать все свои счета, покупать дорогие лекарства для больной мамы и прокладывать себе путь без чьей-либо поддержки. Это были мои осознанные решения, мой пройденный путь, и я никогда, ни секунды о них не жалела. По крайней мере до того самого дня, пока эта статусная семья не заставила меня чувствовать себя так, будто я должна ежеминутно оправдывать перед ними сам факт своего существования на этой планете.
Поначалу Роман пытался создавать иллюзию защиты. Он вставал между мной и ледяным дыханием своей семьи, говоря им: «Она работает тяжелее и добивается большего, чем кто-либо из моих знакомых». А потом, когда мы оставались наедине, он обнимал меня за плечи и горячо шептал на ухо: «Мои родители бывают немного резкими, я знаю. Но прошу, не принимай это близко к сердцу. Они просто люди старой закалки, у них свои странные принципы».
И я старалась не принимать. Я наращивала броню. Сначала я лишь вежливо улыбалась, когда Виктория Павловна, приезжая к нам в Бровары, привозила с собой коробку невероятно дорогих пирожных из элитной французской кондитерской на Печерске — но исключительно для Романа. Она ставила их перед ним, даже не предлагая мне. Я молча проглатывала обиду, когда она брезгливо морщила свой идеально припудренный нос от обычного свежесваренного кофе, который я ей подавала, и с наигранным страданием просила принести «хотя бы что-то приличное, если в этом доме такое вообще водится».
Но время шло, и эти мелкие, рассчитанные с математической точностью унизительные уколы множились, превращаясь в сплошную рану. Комплименты Романа, его восхищение моей силой куда-то бесследно исчезли, а его желание вставать на мою защиту испарилось, как утренняя роса.
— У нее даже нет солидного банковского счета или хотя бы какой-нибудь недвижимости за душой, — услышала я однажды приглушенный шепот свекра.
Он стоял в гостиной и внимательно изучал мою справку о доходах, которую Виктория Павловна каким-то магическим образом успела вытащить из моей сумки, оставленной в коридоре на тумбочке.
— Я вообще не представляю, как вы так живете, — с искусственным, приторным сочувствием вздыхала Лиля, играя своими идеально уложенными локонами. — Я бы, наверное, просто умерла, если бы мне пришлось каждый день ездить в этот ужасный офис к девяти утра и выполнять такую черновую, механическую работу. Это же какое-то настоящее рабство, Ромчик!
Иногда я ловила Викторию Павловну с поличным: она беззастенчиво рылась в моих ящиках в нашей спальне, когда мы приезжали к ним на выходные. Ее оправдания всегда были абсурдны в своей простоте. Она хлопала глазами и уверяла, что «просто искала чистую салфетку» или «запасное туалетное мыло». Однажды ее любопытство перешло все границы: она вытащила из моей сумки личный блокнот, где я тщательно вела планирование нашего скромного семейного бюджета. Она медленно покачала головой, глядя на цифры, и сказала Роману прямо в моем присутствии:
— Такие жалкие сбережения… Ни малейшего намека на пассивный доход. Тебе стоило бы жениться на девушке, у которой за плечами есть хотя бы какой-то приличный финансовый бэкграунд, сынок. С этой ты далеко не уедешь.
Несмотря на все это психологическое давление, я искренне старалась. На каждый семейный праздник, на каждый шумный день рождения, на каждый невыносимо долгий и манерный семейный ужин я приходила со светлой улыбкой. Я засучивала рукава и принималась за работу: готовила горячее, нарезала сложные салаты, убирала со стола грязные тарелки, мыла горы посуды и послушно разливала напитки гостям. Я была их тенью.
Однажды, на Рождество, когда за окном падал пушистый снег, а в гостиной пахло хвоей и дорогим парфюмом, я нашла под огромной елкой свой подарок. Это была дешевая, явно кем-то передаренная свеча. На ее дне даже остался липкий след от старого магазинного ценника. В то время как все остальные члены семьи радостно разворачивали роскошные, тщательно подобранные подарки в фирменных брендовых пакетах, зачитывая вслух личные, полные тепла открытки. Никто за столом этого контраста будто бы «не заметил». Даже Роман спокойно пил свое вино, любуясь своими новыми часами.
К шестому году нашего брака розовые очки наконец разбились осколками внутрь. Я начала видеть реальность без прикрас и напрасных иллюзий. Для этой семьи я была просто бесплатной, удобной прислугой, которая почему-то имела на руках официальное свидетельство о браке с их драгоценным сыном. Но я все еще держалась за этот союз. У нас не было детей, зато была большая общая история.
Я наивно, до боли в груди надеялась, что, возможно, мы с Романом еще сможем найти дорогу назад. В те времена, когда мы пили чай в книжном клубе и он смотрел на меня с восхищением. Эта отчаянная, глупая надежда заставляла меня снова и снова переступать порог их элитного дома с высоко поднятой головой, даже когда мое сердце болезненно сжималось от очередного унижения.
Прошлым летом семья запланировала масштабный отдых в закрытом загородном комплексе «Хрустальное озеро».
— Собирай вещи, — мимоходом бросила мне Виктория Павловна по телефону. — Это будет сугубо семейный уикенд, снимем несколько коттеджей.