Она величественно скрылась за дверью кухни и через минуту вернулась, неся в руках большой серебряный поднос. На нем, источая невероятный аромат розмарина и сливочного масла, лежали семь роскошных стейков филе-миньон. Они были идеально прожарены, с красивой румяной корочкой, которая аппетитно, почти глянцево блестела в ярком свете хрустальной люстры.
Свекровь начала медленно, с особым пафосом раздавать эти шедевры кулинарии по очереди. Первая тарелка опустилась перед Анатолием Сергеевичем. Затем свою порцию получила Лиля. Дальше — Роман, который довольно потер руки, и еще трое самых близких, самых статусных родственников за столом.
— А на десерт, — она театрально подняла вверх глянцевую белоснежную коробку, на которой поблескивало золотое тиснение, — я специально заказала авторские макаруны из той самой элитной французской кондитерской на Печерске, которую вы так любите.
Она сделала паузу, обводя взглядом присутствующих.
— Только для своих, разумеется.
Все за столом восхищенно заохали. Кто-то даже тихонько, с аристократической сдержанностью захлопал в ладоши. Все радовались. Все, кроме меня.
Для меня седьмой тарелки со стейком не оказалось. Ни одного макаруна, ни одного десерта из той белоснежной коробки для меня тоже не предусматривалось. Передо мной сиротливо стояла лишь моя обычная тарелка с недоеденным, давно остывшим куском запеченной индейки, оставшимся еще с первой, общей подачи.
Тишина, внезапно повисшая над той частью стола, где сидела я, растянулась, словно туго натянутая гитарная струна, готовая вот-вот лопнуть. Тетя София, женщина с добрыми глазами, сидевшая слева от меня, наконец не выдержала этой неловкости.
— Виктория, — неуверенно произнесла она, глядя на серебряный поднос. — А разве ты не приготовила порцию для Анны?
Свекровь медленно повернула ко мне голову. Она смерила меня таким взглядом, будто я была грязной жвачкой, случайно прилипшей к подошве ее дорогих замшевых итальянских туфель.
— Я заказывала порции только для семьи, — легко, почти непринужденно, с ноткой искреннего удивления в голосе ответила она.
Ну конечно. Как я могла забыть.
В ту же секунду у меня в ушах пронзительно зазвенело. Кровь ударила в виски. В груди вдруг все запылало от жгучей, концентрированной обиды. Это было чувство тотального унижения, которое я годами молча глотала, запивая их ледяной водой. Но сейчас эта чаша переполнилась.
Я очень медленно повернула голову к Роману. Он даже не поднял глаз. Мой законный муж просто сидел и спокойно, сосредоточенно отрезал ножом кусочек своего элитного, сочного мяса.
Тетя София неловко заерзала на своем мягком стуле, чувствуя, как электризуется воздух.
— Роман? — тихо, но требовательно окликнула она племянника.
Но я заговорила быстрее, чем он успел хоть как-то отреагировать.
— Скажи мне, Роман, так я семья или нет?
Мой голос прозвучал слишком громко, слишком резко в этой внезапной, звенящей тишине большого зала.
Роман все еще не смотрел на меня. Он положил кусочек мяса в рот и жевал. Медленно. Сосредоточенно. Будто мой вопрос был просто каким-то риторическим философским рассуждением о погоде. Будто я только что не разбила это лицемерное, напряженное молчание на мелкие осколки, как стакан о кафельный пол.
Брови тети Софии недовольно поползли вверх.
— Роман, твоя жена только что тебя о чем-то спросила, — настояла она, и в ее голосе зазвучал металл.
Наконец он вздохнул и положил серебряную вилку на стол. Его лицо выражало скорее усталость и сильное раздражение, чем удивление или хотя бы крупицу стыда за своих родителей.
— Не надо этого делать, Анна, — процедил он сквозь стиснутые зубы, сверля меня злым взглядом. — Не здесь. Только не при всех этих людях.
— О, я думаю, что сейчас самое время и идеальное место, — ответила я.
Мой голос оставался удивительно ровным и спокойным, хотя под тяжелой скатертью мои руки мелко, неконтролируемо дрожали. Холодный пот выступил на ладонях, но внутри меня разливалась странная, ледяная ясность.
Виктория Павловна издала короткий, резкий смешок, прозвучавший скорее как лай декоративной собачки. Она слегка откинулась на спинку стула, глядя на меня с высоты своего безупречного макияжа.
— Честно говоря, это так низко, Анна. Устраивать истерику и публичную сцену из-за какой-то еды? Как ребенок, у которого отобрали конфету.
— Из-за еды? — переспросила я, медленно переводя взгляд с мужа на нее. — Нет, Виктория Павловна. Поверьте, дело совсем не в куске мяса или ваших невероятно дорогих десертах с Печерска. Дело в том, как вы все относились ко мне целых семь лет.
Я глубоко вдохнула. Вместе с воздухом мои легкие наполнились смелостью, вытесняя остатки многолетнего страха быть непонятой.
— Вы относились ко мне как к временной квартирантке в жизни вашего драгоценного сына. Как к удобной, молчаливой прислуге и вечной чужачке, которую вы никогда, ни на секунду не хотели видеть в своем элитном кругу.
Анатолий Сергеевич презрительно фыркнул, нервно дернув воротник своей идеально выглаженной рубашки:
— Никто из нас никогда не говорил, что тебе здесь не рады, Анна. Не выдумывай.
— Нет, вы действительно никогда не говорили этого прямо, — парировала я, отсекая его слова, словно скальпелем. — Вы просто постоянно, методично намекали, что я необразованная. Что я недостаточно утонченная. Что я, обычная девушка с работой, просто не подхожу для вашей высокой, статусной семьи.