Стояло тёплое начало лета. Миля неуверенно сделала шаг за тяжёлые металлические ворота следственного изолятора и полной грудью вдохнула пьянящий свежий воздух. Боже мой, свобода! Солнечный свет слепил глаза, которые за столько месяцев отвыкли от яркого света. Совсем скоро она наконец увидит свою маленькую дочку, упадёт в ноги Богдане Николаевне и будет благодарить её до конца своих дней.
Перед освобождением Геннадий Викторович рассказал девушке, кто именно нанял его и оплатил все, даже самые мелкие судебные расходы. Миля просто не могла в это поверить. Как мог совершенно чужой человек, простой врач из районной больницы, настолько проникнуться её судьбой и пойти на такие жертвы ради незнакомки?
В стареньком рейсовом автобусе, подпрыгивавшем на выбоинах сельской дороги, мысли Мили путались. Да, Богдана Николаевна спасла её, вытащила из этой пропасти. Но что делать дальше? Ей нужно было срочно восстанавливать свои материнские права. Но вернёт ли ей опекунский совет ребёнка просто так? Комната в киевской «гостинке» у неё осталась, но что с работой? Как она сможет работать с младенцем на руках? На что они будут жить? Надо бегать по инстанциям, оформлять государственную помощь для матерей-одиночек, но на это уйдут месяцы бюрократической волокиты.
А что, если Богдана Николаевна так сильно привязалась к Софийке, что просто не захочет отдавать малышку? Эти страшные сомнения и множество вопросов без ответов разрывали измученную душу молодой матери.
Наконец за окном показались знакомые пейзажи того самого районного городка, где она рожала прошлой весной. Адрес Богданы Николаевны Миля выучила наизусть по её трогательным письмам. Расспросив местных прохожих, девушка направилась по тихой улице.
Вот и этот дом, утопавший в зелени цветущих фруктовых деревьев. Именно здесь теперь жила её кровиночка. Миля дрожащей рукой нерешительно открыла калитку, сделала несколько шагов по вымощенной дорожке к дому и вдруг услышала знакомый мягкий голос Богданы, доносившийся с открытой веранды.
— Моя золотая внученька, поехали гулять… Подышим свежим воздухом, послушаем, как птички поют.
Богдана Николаевна осторожно выкатила коляску на крыльцо и, вдруг подняв глаза, увидела гостью. Женщина тихо вскрикнула, схватившись за сердце.
— Милочка… Ты здесь? Боже мой… Почему же ты не предупредила, что тебя выпускают именно сегодня? Я бы наняла машину, встретила тебя с цветами!
— Я не хотела обременять вас ещё и этими хлопотами… — напряжённо, с опущенными глазами ответила Миля, теребя в руках ремешок старой сумки. — Вот я и приехала. Вы… вы не прогоните меня?
— Никогда в жизни! Девочка моя родная, да что ты такое говоришь, проходи скорее! — Богдана бросилась ей навстречу.
— Можно мне… к ней? — Миля сделала несмелый шаг к коляске.
— Конечно! — сквозь слёзы улыбнулась Богдана. — Софийка, посмотри, кто к нам приехал. Твоя мама вернулась.
Миля склонилась над коляской и впервые после той страшной, долгой разлуки увидела свою девочку. Софийка подросла, стала такой красивой. Девушке до безумия хотелось схватить своё дитя на руки, крепко-крепко прижать к сердцу, покрыть её личико горячими поцелуями. Но Миля лишь боязливо коснулась пальчиком маленькой ручки и вдруг… горько разрыдалась, закрыв лицо ладонями.
— Миля, что с тобой? Почему ты плачешь? — испуганно спросила Богдана.
— Я боюсь её брать… — отчаянно прошептала Миля. — Я пропахла колонией. Я грязная… На мне клеймо тюрьмы, и я никогда не смогу этого смыть.
— Девочка моя! — воскликнула Богдана Николаевна, крепко и горячо обхватив Милю руками. — Ты самый чистый человек на свете! Слышишь меня? Самый чистый! Весь этот ад забудется, как страшный сон. Поверь мне. Главное, что вы теперь вместе.
Они стояли на веранде и плакали, крепко обнявшись. Миля захлёбывалась слезами благодарности, целовала руки Богданы за помощь, за адвоката, за её спасённую жизнь и за сохранённую дочь. Женщина лишь ещё сильнее прижимала её к себе. А маленькая девочка в коляске совершенно серьёзно наблюдала за ними своими большими зелёными глазами.
Наконец, немного успокоившись, они вошли в дом. Отдыхать после дороги было некогда. Едва приняв душ и смыв с себя тюремную пыль, Миля сразу же взяла своего ребёнка на руки и крепко прижала к груди. Софийка, словно почувствовав родное сердцебиение своей мамы, широко беззубо улыбнулась и радостно загулела.
Богдана смотрела на них обеих с безграничным обожанием. Мать и дочь снова вместе. Это и было настоящее, абсолютное счастье. Но Богдана понимала: самый важный, самый серьёзный разговор ещё впереди.
Миля долго колебалась, собиралась с мыслями, прежде чем наконец спросила, когда Богдана сможет отдать ей Софийку насовсем.
— Понимаете, мне нужно ехать в Киев, идти в ЦНАП, решать вопрос со службой по делам детей, — начала оправдываться девушка. — Мне нужно встать на учёт в поликлинику, оформить социальные выплаты, потому что у меня ни копейки, найти способ погасить долги за коммуналку в моей квартире… Может, Софийка побудет у вас ещё немного, пока я всё это не улажу? Вы не будете против?
— А зачем тебе куда-то ехать, Милочка? — Богдана ласково погладила её по плечу. — Оставайтесь здесь, со мной. Места в доме хватит всем.
— Нет, Богдана Николаевна, это очень неудобно. Я не могу вечно пользоваться вашей безграничной добротой и сидеть у вас на шее. Я же слышала, как вы называли Софийку своей внучкой… Я понимаю, вы очень к ней привязались, заменили ей родную кровь, но…
— Но она и есть моя родная внучка, — тихо, почти шёпотом, но очень чётко произнесла Богдана Николаевна.
Миля замерла, не понимая. Она растерянно захлопала мокрыми ресницами и покачала головой.
— Я не понимаю вас…
— Милочка… ты моя родная дочь, — голос Богданы сорвался.
И женщина начала свою тяжёлую исповедь. Она рассказала всё с самого начала. Миля слушала её, широко раскрыв глаза. В её взгляде смешались шок, неверие и внезапный гнев.
— Вы… моя мама? — Миля сорвалась на крик, крепко прижимая к себе ребёнка. — Но почему?! Почему всё так? Отец говорил, что вы умерли! А вы… выходит, вы просто бросили меня?! И всё это время, пока я была здесь, вы знали и молчали?!
— Поэтому я и молчала. Потому что знала, что именно такой будет твоя первая реакция, — Богдана вытирала слёзы, градом катившиеся по лицу. — Но я никогда не оставляла тебя, доченька! Твой отец, Тимур, обманул всех. Он подкупил судей, сфабриковал дело, разлучил нас и незаконно вывез тебя за границу…
— Но вы даже не искали меня!
— Искала! Боже, как я искала… Я потратила все деньги на детективов. Но мне говорили, что вы уехали за границу, и я была уверена, что там тебе будет лучше, что у тебя хорошая жизнь. А потом, когда я принимала у тебя роды… я увидела тот самый шрам на твоей ножке. Шрам от старой проволоки в парке. Доченька, я никогда в жизни тебя не предавала.
Миля смотрела на Богдану глазами, полными слёз. Вся мозаика её разрушенной жизни вдруг сложилась в единую картину. Она осторожно положила маленькую Софийку в детскую кроватку и с размаху бросилась в объятия своей матери.
— Мамочка моя… родная моя… — рыдала Миля, пряча лицо на плече Богданы. — А я ведь думала, что ты будешь приходить ко мне только в моих детских снах…
— И во снах, и наяву… Теперь я всегда буду с тобой, — шептала Богдана, жадно вдыхая такой родной запах волос своего ребёнка. — С тобой и с моей внученькой. Прости меня, что ты столько лет жила без материнской любви, что столько выстрадала. Но теперь мы всё исправим. Мы начнём всё с чистого листа. Ты обязательно будешь счастливой. Мы все будем счастливы.
Миля отстранилась от материнского плеча и заглянула в её глаза, такие похожие на её собственные. Они обе звонко рассмеялись сквозь слёзы. А из кроватки, беззубо улыбаясь им в ответ, на них смотрело их самое большое общее счастье.
Теперь в этом уютном старом доме будут биться в унисон три родных, неразлучных сердца. Навсегда.