Следующее пробуждение Елены было уже не таким иллюзорным. Густой туман медикаментозного сна окончательно рассеялся, оставив ее наедине с жестокой реальностью. Тихое, монотонное попискивание кардиомониторов отсчитывало время в палате, а боль больше не напоминала резкие вспышки — она превратилась в тяжелую, пульсирующую свинцовую волну, медленно перекатывавшуюся по всему телу. Ее глаза с огромным усилием открылись, пытаясь сфокусироваться на пластиковой капельнице, из которой монотонно стекала прозрачная жидкость.
Она попыталась немного изменить положение тела, но тут же резко втянула воздух сквозь стиснутые зубы. Сломанные ребра нестерпимо заныли, напоминая о себе, а забинтованная рука казалась закованной в тесный бетонный панцирь. Во рту пересохло настолько, что губы потрескались от малейшего движения. Дежурная медсестра материализовалась у ее кровати почти мгновенно, словно все это время не сводила с нее глаз.
— Вы проснулись, — тихо и успокаивающе сказала женщина, ловко проверяя показатели на светящихся экранах аппаратуры. — Только очень прошу, постарайтесь не двигаться. Вы все еще в реанимации. Самое тяжелое после операции уже точно позади, но телу нужен покой.
Елена медленно, едва заметно моргнула, собирая рассыпанные мысли воедино. Воспоминания возвращались с пугающей ясностью: борьба, блеск холодного оружия, крики и тот окровавленный пиксель на асфальте.
— Тот военный… — снова прошептала она. Ей отчаянно, до физической боли нужно было еще одно подтверждение, что все это было не зря.
— Его состояние стабильное, — мягко успокоила ее медсестра, осторожно поправляя трубку капельницы. — Он жив. Вы спасли ему жизнь. Не сомневайтесь в этом ни на минуту.
Эти простые слова подействовали на девушку лучше самого сильного обезболивающего. Это было как глоток чистого прохладного кислорода. Тело Елены болело так сильно, как она даже в самых страшных снах не могла бы себе представить, но тот тугой ледяной узел тревоги, засевший глубоко в груди, наконец развязался. У нее еще не было сил плакать, но ее бледные пальцы слабо сжали край белой больничной простыни. Этот сержант, имени которого она даже толком не знала, не умер на том холодном грязном бетоне. Ее пролитая кровь купила ему право на жизнь.
Тем же вечером в палату интенсивной терапии наконец пустили родных. Мать Елены, едва переступив порог, сразу расплакалась. Она подбежала к кровати и вцепилась в неповрежденную руку дочери так крепко, словно это был единственный спасательный круг посреди бушующего океана. Отец — мужчина сурового нрава, который крайне редко позволял себе показывать эмоции на людях, — подошел совсем тихо. Он нежно, с трепетом поцеловал ее в бледный лоб и молча замер у кровати. Его глаза были красными, а на щеках блестели непрошеные слезы.
— Мы думали, что навсегда потеряли тебя, доченька, — горько прошептала мать, целуя ее пальцы.
Елена собрала все остатки своих сил, чтобы суметь улыбнуться слабой, невероятно усталой, но искренней улыбкой.
— Я все еще здесь, мам. Со мной все будет хорошо.
Следом за родителями в палату робко заглянула ее младшая сестра Катя. Она осторожно держала в руках целую стопку разноцветных открыток и небольших записок. Это были пожелания скорейшего выздоровления от персонала больницы, от ее коллег с киевской подстанции скорой помощи и даже от совершенно незнакомых людей, которые каким-то чудом узнали о случившемся. Одна маленькая открытка, написанная неровным почерком, особенно привлекала внимание. На ней было выведено всего несколько коротких слов: «Ты спасла одного из наших. Спасибо тебе за все».
Елена до конца не понимала всего масштаба происходящего за стенами этой тихой палаты, пока на следующий день дверь снова не открылась. В комнату вошел капитан Шевченко, который приходил накануне, но на этот раз он был не один. За его широкой спиной стоял он. Сержант Максим Иванчук. Тот самый молодой военный, которого она закрыла собственным телом от неминуемой смерти.
Он шел очень медленно, тяжело опираясь на медицинскую трость. Было видно, что каждый шаг дается ему ценой невероятных усилий. На его лице виднелись свежие царапины и глубокие темные синяки, но глаза были совершенно ясными. Они горели от сильных, неподдельных эмоций и такой безмерной благодарности, от которой перехватывало дыхание.
— Елена, — тихо, почти благоговейно произнес он, почтительно склонив голову перед ее кроватью.
Девушка инстинктивно попыталась сесть, но тут же вздрогнула и откинулась на подушки от острого спазма боли.
— С вами… все хорошо… — прошептала она, не отрывая от него взгляда.
— Да, и только благодаря вам, — ответил Максим, делая еще один осторожный шаг ближе. — Я обязан вам своей жизнью. Я знаю, что никаких слов во всем мире никогда не будет достаточно, чтобы выразить то, что я сейчас чувствую. Но я должен это сказать.
Он медленно сунул свободную руку в карман своих больничных брюк и достал небольшой, сложенный пополам кусочек плотной ткани на липучке. Это был его личный боевой шеврон.
— Это было моим, — его голос слегка дрогнул, когда он осторожно, словно величайшую драгоценность, вкладывал этот шеврон в ее здоровую ладонь. — А отныне это принадлежит вам.