Их голоса вовсе не были тихими. Они звучали с той специфической, наглой громкостью людей, привыкших к тому, что мир вращается вокруг них. Они говорили так, чтобы старик гарантированно их услышал.
Молодая официантка Елена, работавшая в этом престижном заведении совсем недавно, нерешительно приблизилась к столику Анатолия. Она нервно переминалась с ноги на ногу, комкая в руках рабочий блокнот. Её голова была виновато опущена, а на щеках играл румянец жгучего стыда.
— Простите, пожалуйста, господин… — её голос предательски дрожал. Было очевидно, что эти слова даются ей с огромным, невыносимым усилием. — Но мы только что получили жалобу. Один из гостей сказал, что… что ваше присутствие заставляет их компанию чувствовать себя некомфортно. Меня попросил подойти администратор. Не могли бы вы, пожалуйста, пересесть за один из столиков на летней террасе? Там тоже уютно…
Анатолий замер. На какое-то долгое, мучительное мгновение он стал совершенно неподвижным. Его взгляд затуманился, блуждая где-то очень далеко отсюда — возможно, в тёплых степях Донетчины, где осталась часть его души. В его выцветших глазах мелькнула резкая боль, но не от фантомной раны, которая часто ныла на перемену погоды. Это была боль от чего-то гораздо более глубокого и страшного — от человеческого равнодушия.
Потом, с медленным, невероятно взвешенным кивком, он просто согласился. Без единого слова протеста. Без криков о своих правах, без возмущения и упрёков. Мужчина молча собрал свой скромный поднос и начал тяжёлый, физически изнурительный процесс подъёма. Его движения были скованными, мышцы шеи напряглись, когда он пытался найти равновесие, опираясь на здоровую ногу, чтобы проложить себе путь к выходу.
Его правая рука опасно балансировала подносом с завтраком, тогда как левая крепко, до побелевших костяшек, сжимала обычную деревянную трость. Ритмичное, глухое постукивание палки и тихий металлический скрип протеза по глянцевому керамограниту отмеряли каждый его тяжёлый, прихрамывающий шаг. Когда он проходил мимо очереди хорошо одетых людей, ожидавших свободные столики у входа, маленький мальчик в стильной курточке дёрнул своего отца за рукав.
— Папа, а почему этот дядя так странно ходит? Как сломанный робот.
Отец мгновенно оттянул ребёнка ближе к себе, брезгливо окинул взглядом штормовку Анатолия и ответил заговорщицким шёпотом, который, впрочем, прекрасно разнёсся по холлу:
— Это просто бомж, сынок. Наверное, зашёл погреться. Не смотри на него, отвернись, кому говорю.
Когда Анатолий, шаркая своим неуклюжим, тяжёлым протезом, проходил мимо столика той самой четвёрки мужчин, один из них нарочно повысил голос, убедившись, что его услышит как минимум половина зала.
— Если этот дед — реальный спецназовец, то я, наверное, главнокомандующий вооружёнными силами! — выдал он свою «коронную» шутку.
Из-за стола тут же взорвалась волна грубого, издевательского хохота. Анатолий не подал ни малейшего знака, что услышал эти ядовитые слова. Его лицо оставалось каменным. Единственным, что выдало его настоящие эмоции в эту секунду, была одна-единственная горькая слеза. Она незаметно вырвалась из-под прищуренных век, проложила влажную, горячую дорожку по его обветренной щеке, зацепилась за седую щетину и упала с подбородка прямо на идеальную плитку пола.
Никто не пошевелился, чтобы ему помочь или придержать дверь. Никто даже не подумал спросить, всё ли с ним в порядке.