Администратор заведения, бледный как мел, с мелкими каплями холодного пота на лбу, мелкими шажками подбежал к ним. Он выглядел так, будто только что осознал самую страшную ошибку в своей жизни.
— Господин… прошу вас, умоляю… Произошло ужасное, совершенно недопустимое недоразумение, — лепетал он, нервно ломая руки в фирменном фартуке. — Ваш заказ, разумеется, за счёт заведения! Мы приносим извинения! И… мы сочтём за огромную честь, если вы примете наше пожизненное приглашение обедать здесь как наш самый почётный гость. В любое время!
Анатолий одарил юношу едва заметной, печальной и невероятно усталой улыбкой. Он медленно покачал седой головой.
— Мне не нужно никакого особого отношения, юноша. И я не за бесплатной едой сюда пришёл. Я просто хотел тихо вспомнить друга, с которым мы так и не успели здесь посидеть.
Голос Кирилла мгновенно смягчился. Весь его металл куда-то исчез. Он посмотрел в глаза старика с невероятным, сыновним уважением.
— Позволите составить вам компанию, пан Анатолий? Для меня было бы величайшей честью услышать о нём из ваших уст.
Анатолий утвердительно, с едва заметной улыбкой кивнул. Вместе они медленно направились к самой уютной кабинке в центре зала — уже не на холодную террасу и не в тёмный угол.
Молодая официантка Елена, которая с замиранием сердца и слезами на глазах наблюдала за всей этой сценой с самого начала, несмело подошла к их столику. В её руках слегка дрожал поднос со свежим кофейником и горячими блюдами, которые повар приготовил по собственной инициативе.
— Мне… мне так невыносимо стыдно за то, что произошло раньше. За то, что я вас прогнала, — произнесла она. Её голос заметно срывался от слёз, подступавших к горлу. — Простите меня, пожалуйста… Мой папа… он тоже воевал на Востоке в четырнадцатом. Но он никогда не рассказывал мне историй, потому что не успел вернуться.
Анатолий медленно поднял на неё свои глубокие глаза. В его добром, обветренном взгляде мелькнул огонёк искреннего, отеческого интереса.
— Как звали твоего отца, дитя? — спросил он необыкновенно ласково, словно перед ним стояла его собственная дочь.
— Михаил Вербицкий, — тихо, едва сдерживая рыдания, ответила девушка. — Я почти не помню его лица… Мне было всего восемь лет, когда он погиб в Донетчине. Мама воспитывала меня одна.
Рука Анатолия сильно, неконтролируемо задрожала. Он медленно, словно боясь резким движением разрушить этот невероятно хрупкий миг, граничивший с чудом, достал из внутреннего кармана штормовки свой старый, потёртый кожаный бумажник. Из потайного кармашка он осторожно, словно величайшую в мире драгоценность, вынул потрёпанную, перегнутую в нескольких местах фотографию. На ней двое молодых, перепачканных, но счастливых мужчин в старом камуфляже «дубок» стояли в обнимку на фоне бескрайней выжженной солнцем степи.
Он аккуратно положил снимок на деревянную столешницу и мягко подвинул его ближе к девушке.
— Твой отец, Леночка… — голос старика окончательно сломался, по щеке снова покатилась слеза, но он нашёл в себе силы продолжить. — Твой отец однажды пообещал мне, что мы обязательно съедим лучшие фирменные рёбрышки именно в этом ресторане. Садись, дитя. Нам есть о чём поговорить.