— Здравия желаю, господин, — обратился молодой спецназовец. В его обычно спокойном, контролируемом голосе сейчас звенело едва скрываемое, натянутое напряжение. — Разрешите спросить… Вы были прикреплены к сводной разведгруппе «Север» в четырнадцатом году?
Анатолий, несколько смущённый таким внезапным вниманием к своей скромной персоне, медленно поднял взгляд от своей холодной яичницы. Он прищурился, вглядываясь в молодое, решительное лицо напротив, пытаясь понять, чего ждать от этого незнакомца.
— Это было уже очень давно, парень… — тихо, с хрипотцой ответил старый механик. — Но да. Я был там.
Прямо посреди продуваемой ветрами террасы, на глазах у посетителей, сидевших по ту сторону панорамных окон и удивлённо наблюдавших за этой сценой, Кирилл Гайдай вдруг вытянулся. Он свёл лопатки, поднял подбородок и, несмотря на гражданскую одежду, выполнил идеальное, безупречно чёткое воинское приветствие, приложив правую руку к виску. Это не был показной жест; это было глубокое, искреннее уважение солдата к своему командиру.
— Господин, вы — именно тот, о ком нам до сих пор, спустя столько лет, рассказывают на лекциях по тактической медицине и расширенной логистике, — голос Кирилла дрогнул от волнения, которое он даже не пытался скрыть. — Вы — тот самый «Седьмой». Анатолий Коваль. Господин… вы — настоящая живая легенда для нашего брата.
В глазах старого, уставшего от жизни мужчины неожиданно, словно прорвав многолетнюю плотину, заблестели горячие слёзы. Внезапный, болезненный спазм крепко сжал горло, не давая произнести ни слова. Годами он нёс эту тяжёлую ношу в полном одиночестве. Годами он был просто «хромым дедом Толей». И вдруг кто-то молодой, кто-то из нового, закалённого в современных боях поколения воинов, узнал его и назвал тем самым, давно стёртым в памяти позывным.
Не дожидаясь ответа растроганного ветерана, Кирилл круто развернулся на пятках. С его лица мгновенно исчезли любые эмоции, кроме холодной, стальной решимости. Он открыл дверь и вошёл обратно в тёплый, уютный главный зал гастропаба «Старый бульвар».
Его ледяной, тяжёлый взгляд медленно пробежал по посетителям. Кирилл не стал кричать с порога, как это делают в дешёвых кинофильмах. Вместо этого он целенаправленно, тихим, но тяжёлым шагом подошёл к столику той самой компании мужчин, которые недавно хохотали и жаловались на «неэстетичного вояку». Он остановился вплотную к их столу, опираясь обеими руками на столешницу, и наклонился к тому, кто шутил про главнокомандующего.
Когда Кирилл заговорил, его голос был тихим, но в нём звенел такой первозданный, металлический холод, что звон вилок за соседними столиками мгновенно прекратился. Вокруг них тут же образовался вакуум абсолютной тишины.
— Вам, кажется, было некомфортно? — спросил Кирилл, глядя прямо в испуганные глаза мужчины с золотыми часами. — Вам испортил аппетит пожилой человек в старой куртке?
Мужчина попытался что-то промямлить в ответ, но слова застряли в горле под тяжестью этого взгляда — взгляда человека, который видел вещи, от которых у этих «мажоров» остановилось бы сердце.
Кирилл выпрямился, и теперь его голос зазвучал громче, отчеканивая каждое слово так, чтобы его услышал весь зал и побледневший администратор за барной стойкой.
— Это заведение и никто из присутствующих здесь сытых, довольных жизнью людей не имеют ни малейшего морального права просить этого человека уйти! — прогремел молодой офицер ССО. — Человек, которого вы только что заставили мёрзнуть на улице, собственноручно, с оторванной конечностью и истекая кровью, скоординировал эвакуацию семнадцати тяжелораненых бойцов во время выхода из окружения под Саур-Могилой.
В гастропабе воцарилась мёртвая, почти неестественная тишина. Чашки с дорогим кофе замерли на полпути к губам. Официанты остановились посреди зала с подносами в руках.
— Та татуировка на его руке, над которой вы имели наглость смеяться, — Кирилл бросил испепеляющий взгляд на компанию, — не была набита ради понтов. Она была заслужена кровью, невероятным потом и такой самоотдачей, которая вам даже не снилась. Я и мои побратимы имеем возможность стоять здесь сегодня, жить, дышать и пить этот кофе только потому, что такие люди, как он, своим здоровьем выковали для нас это время. Оставаясь за кулисами боя, без всяких наград, этот человек спас больше жизней, чем вы можете себе представить.
Лица четырёх мужчин за столиком покрылись густым, нездоровым багрянцем. Тот самый «шутник» суетливо, дрожащими руками вскочил, схватил свою брендовую куртку и, опустив глаза глубоко в пол, поспешно выскользнул из ресторана, даже не оглянувшись. Его друзья, молча положив купюры на стол, быстро потянулись следом. Они бежали от собственного стыда.
Пожилая женщина за столиком у окна медленно, с глубоким уважением поднялась со своего мягкого кресла. Через мгновение к ней присоединился мужчина в деловом костюме за соседним столиком, затем пара студентов, и вот уже почти весь зал стоял в тихом, торжественном молчании, отдавая дань уважения. Это не были громкие голливудские аплодисменты — это была наша, украинская, тяжёлая и осознанная тишина.
Анатолий, только что вернувшийся в зал, опираясь на свою трость, ничего не сказал. Он лишь медленно подошёл к Кириллу и слабой, дрожащей рукой благодарно сжал ладонь молодого офицера.
— Спасибо тебе, сынок… — едва слышно прошептал старик, и в его голосе звенела целая вечность. — Не надо было… Но просто знать, что хоть один человек в этом мире помнит… Для меня этого более чем достаточно.