Пока они шли длинным коридором в кабинет, Максим обратил внимание на одну странную деталь. Дарина совсем не разглядывала элитные интерьеры, дорогие картины или хрустальные люстры, как это делали другие. Ее взгляд задерживался исключительно на семейных фотографиях, висевших на стенах. Она смотрела на счастливые лица Софии и маленьких мальчиков с неподдельной грустью в глазах.
— Расскажите о себе, Дарина, — предложил Максим, когда они сели.
Дарина глубоко вдохнула, собираясь с мыслями.
— Максим Викторович, я буду с вами откровенна. У меня нет европейских дипломов по детской психологии. Я не оканчивала престижных курсов раннего развития. Но у меня есть восемь лет практического опыта работы с детьми… и детство, которое навсегда научило меня, что именно чувствует человек, когда его мир внезапно разлетается на куски.
Максим был откровенно удивлен такой прямотой.
— Что вы имеете в виду?
— Мои родители погибли, когда мне было семь, — спокойно, но с легкой дрожью в голосе объяснила она. — Остаток своего детства я провела в интернатах и приемных семьях, постоянно переезжая с места на место. Я очень хорошо знаю, каково это — до смерти бояться, что каждый, кого ты любишь, обязательно тебя оставит. Я знаю, каково это — нарочно отталкивать от себя людей, делать им больно просто потому, что так легче, чем ждать, пока они предадут тебя первыми.
Дарина чуть подалась вперед, глядя ему прямо в глаза.
— Максим Викторович, я читала о трагедии вашей семьи. У меня сердце разрывается от того, через что приходится проходить вам и вашим сыновьям. Ваши мальчики — не плохие и не испорченные дети. Они — дети, разбитые горем. А детское горе чаще всего маскируется под агрессию, злость и непослушание.
Впервые за многие месяцы после смерти Софии Максим почувствовал нечто, казавшееся давно утраченным: надежду.
— Все предыдущие няни в один голос утверждали, что мои сыновья абсолютно неуправляемы. Они ломают все на своем пути.
— Это только потому, что те женщины пытались ими «управлять», вместо того чтобы попытаться их понять, — мягко ответила Дарина. — Ваши сыновья не пытаются быть сложными или злыми. Они просто пытаются выжить.
Максим внимательно смотрел на эту удивительную женщину, которая, казалось, видела в его детях живых людей с ранеными душами, а не очередную проблему, которую нужно устранить.
— Но я должен вас предупредить, — тихо сказал он. — Мои сыновья выжили отсюда семнадцать нянь за полгода. Они могут быть очень разрушительными.
Дарина тепло, искренне улыбнулась.
— Максим Викторович, я работала с детьми из сиротских приютов, которые поджигали свои комнаты, потому что панически боялись, что им снова сделают больно. Я работала с подростками, которые крушили все, к чему прикасались, потому что сами чувствовали себя разбитыми изнутри. Разрушение — это просто сильная боль, которой больше некуда выйти.
Максим почувствовал, как ком в горле мешает ему дышать.
— Когда вы сможете начать? — единственное, что он смог выговорить.
На следующее утро Дарина стояла на пороге особняка Терещенко ровно в семь. В руках она держала большой термос с горячим фильтр-кофе и бумажный пакет, из которого невероятно пахло свежими домашними рогаликами с вишней. Она знала: первое впечатление имеет решающее значение, особенно для детей, привыкших никому не доверять. Максим открыл дверь. В мятой рубашке, с темными кругами под глазами, он выглядел человеком, который не спал несколько недель.
— Мальчики еще спят, но скоро проснутся, — сказал он, устало потирая лицо. — Вы точно уверены, что готовы к этому?
Дарина молча протянула ему термос.
— Подумала, что вам сейчас не помешает по-настоящему крепкий кофе. И знаете, Максим Викторович… Хочу, чтобы вы услышали это прямо сейчас: что бы ни случилось сегодня, я не сдамся и не откажусь от ваших сыновей.
Максим был тронут этим простым, но таким человечным жестом. Когда в последний раз кто-то вообще заботился о нем самом, а не требовал повышения зарплаты?
— Спасибо вам, Дарина. Это очень чутко с вашей стороны.
Ровно в половине восьмого тишину дома разорвал топот маленьких ножек на втором этаже, за которым последовали громкие крики и звук чего-то разбившегося.
— Началось. Они проснулись, — с горькой усмешкой констатировал Максим.
Дарина пошла на звук и оказалась в просторной дизайнерской кухне. То, что она там увидела, напоминало эпическую кулинарную битву. Трое совершенно одинаковых мальчиков с темными волосами и пронзительно голубыми глазами устроили настоящую войну. Вместо оружия они использовали сгущенное молоко и вишневое варенье. Кухонный островок утопал в липкой луже, а Богдан стоял ногами на дорогом барном стуле, готовясь вылить на братьев целый пакет апельсинового сока.
— Война едой! — победно завопил один из близнецов, едва заметив Дарину в дверях.
Но вместо того чтобы покраснеть от ярости, начать кричать или звать отца, Дарина сделала то, чего они ожидали меньше всего. Она искренне рассмеялась.
— Ого! — восхищенно воскликнула она, спокойно заходя в самый эпицентр хаоса. — Да вы настоящие мастера беспорядка! Снимаю шляпу, впечатляет.