Выражение лица Оксаны смягчилось, бюрократическая маска окончательно спала. Кинологи слегка опустили головы, пристыжённые своими прежними резкими словами.
Остап протянул руку к решётке, остановившись в нескольких сантиметрах от холодной стали.
— Он не сломлен, — прошептал Остап, и это осознание ударило его, как физический разряд. — Он просто скорбит.
Тор прижался носом к металлу, едва заметно дрожа. И в тот момент Оксана поняла — ни одна ласковая, послушная собака-поводырь никогда не сравнится с этой связью.
Остап повернул голову в ту сторону, где стояла Оксана.
— Мне нужно зайти к нему внутрь.
Коридор мгновенно взорвался.
— Что? Нет! — невольно выкрикнул один из кинологов, резко шагнув вперёд.
— Абсолютно исключено! — закричал другой, и его голос сорвался от возмущения и неверия. — Он же разорвёт вас на куски!
— Остап, вы не понимаете, — умоляла Оксана, её профессиональная выдержка разлетелась вдребезги, уступив место неподдельному ужасу. — Тор абсолютно нестабилен!
Остап оставался спокойным. Он стоял, словно непоколебимая скала, позволяя этой буре возражений омывать его со всех сторон. Он даже не вздрогнул от повышенных голосов; на войне ему доводилось слышать вещи куда громче и куда страшнее.
Оксана сделала шаг к нему, её голос заметно дрожал:
— Остап, послушайте меня. Тор бросается на каждого человека, который пересекает границу его территории. На каждого без исключения. Я не могу, просто не имею морального права позволить вам это сделать. Это прямое нарушение всех инструкций безопасности.
— Вы же видели, что только что произошло, — мягко возразил ветеран. — Он не напал на меня. Он сознательно решил этого не делать.
— Этого недостаточно! — настаивал кинолог, крепче перехватывая свой шест с транквилизатором. — Мы не играем в русскую рулетку с таким непредсказуемым зверем!
Остап слегка склонил голову, вслушиваясь в дыхание Тора за решёткой. Да, оно было тяжёлым, но полностью контролируемым. Собака больше не рычала. Он не метался из угла в угол. Он просто ждал.
— Откройте дверь, — сказал Остап. Это не было просьбой. Это был приказ человека, привыкшего брать ответственность на себя в критических ситуациях.
Оксана покачала головой, с ужасом глядя на него.
— Остап, я не могу отвечать за то, что там произойдёт.
Ветеран положил руку на грудь, туда, где под курткой билось сердце.
— Вы и не отвечаете. За это отвечаю я.
Кинологи обменялись отчаянными взглядами. Хвост Тора за решёткой дёрнулся один раз — это не было вилянием радости, это было подтверждением того, что напряжение вокруг него накапливается, как статическое электричество перед грозой.
Оксана попыталась в последний раз, её голос был тонким и ломким:
— Что заставляет вас думать, что он не нападёт?
Остап повернул свои незрячие глаза к темноте вольера.
— Потому что боль всегда узнаёт другую боль. Он знает, что я пришёл не для того, чтобы причинить ему вред.
Тор издал слабый, низкий звук. Он балансировал где-то на грани между предупреждающим рычанием и отчаянной мольбой. Наконец, после долгого, тяжёлого вздоха, который, казалось, высосал весь воздух из коридора, Оксана неохотно кивнула старшему кинологу.
— Отоприте замок безопасности. Но держите транквилизаторы наготове. Если он хотя бы попытается броситься… стреляйте без предупреждения.
— Он не бросится, — резко перебил её Остап.
Тяжёлая дверь открылась с резким металлическим лязгом, который прозвучал в замкнутом пространстве громко, как пистолетный выстрел. Кинологи мгновенно приготовились, образовав напряжённый полукруг у входа, их мышцы напряглись, как тугие пружины.
Остап сделал шаг вперёд, почувствовав изменение давления воздуха, когда пересёк порог и оказался в логове зверя. Тор мгновенно напрягся. Его мышцы под густой шерстью натянулись, как стальные тросы.
— Стойте там, — предупредил кинолог, высоко подняв шест.
Остап проигнорировал его. Он медленно поднял руку раскрытой ладонью вверх, показывая, что у него нет ни страха, ни оружия, ни скрытых намерений. Тор зарычал — глубоко, предупреждающе, с ноткой растерянности. А потом Остап заговорил, и его голос прозвучал низким, успокаивающим гулом.
— Тише, мальчик. Я здесь не для того, чтобы заменить его. Я просто хочу тебя понять.
Рычание Тора оборвалось. Один вдох, лёгкая дрожь, и единственный шаг вперёд. Не агрессия. Узнавание.
Воздух внутри вольера стал ещё тяжелее, заряженный чем-то древним. Инстинкты, память и горькое горе висели в пространстве, словно густая влага. Кинологи замерли у входа. Они держали оружие, но их руки заметно дрожали.
Оксана с ужасом и восхищением наблюдала, как Остап медленно опустился на одно колено, ориентируясь исключительно по ритму дыхания огромного пса. Тор оставался неподвижным, как статуя, отлитая из потенциальной угрозы. Его глаза — напряжённые, дикие, растерянные — неотрывно смотрели на ветерана. В его груди всё ещё бурлило глухое рычание, но оно утратило ту острую, рваную грань жестокости. Звук был… разорванным надвое.
Остап не вздрогнул.
— Спокойно, друг. Я рядом.
Тор подошёл ближе, переступая тяжёлыми лапами. Цок. Цок. Его когти мягко касались бетона — это были взвешенные, осторожные шаги, а не тот безрассудный бросок, которого все так боялись. Остап держал руку вытянутой, ладонь была открыта, пальцы расслаблены.
— Почему он не нападает? — едва слышно прошептала Оксана кинологам рядом.
— Понятия не имею. Он должен был разорвать его ещё минуту назад.
Рычание Тора стихло, когда он наклонился, чтобы обнюхать протянутую руку Остапа. Сначала пальцы, потом запястье, потом рукав его куртки. Его дыхание изменилось, стало быстрее, более нервным. Он глубже вжался носом в ткань, втягивая воздух с отчаянной, почти маниакальной интенсивностью.
Остап сдвинул брови:
— Он что-то почувствовал.
Внезапно Тор резко вскинул голову, его глаза широко распахнулись. Он подвинулся ещё ближе, пока его морда не оказалась у самой груди ветерана, и резко вдохнул. А потом из его горла вырвался звук — сдавленное, сломленное поскуливание, которое совсем не шло грозному полицейскому псу. Это был звук существа, которое только что вспомнило то, что отчаянно пыталось забыть.
Глаза Оксаны расширились:
— Что с ним происходит?