Вечерняя лекционная аудитория Столичного университета точных наук гудела на той особой частоте нервного напряжения, которая обычно предшествует сверхсложному выпускному экзамену. За высокими окнами шумел осенний вечерний Киев, по стеклу стекали холодные капли дождя, размывая огни ночного города. Профессор Алина Романова стояла у доски, и её изящный силуэт чётко выделялся на фоне пыльного тёмно-зелёного полотна. С грацией, граничащей с откровенной театральностью, она вывела мелом последний символ уравнения. Оно словно спиралью разворачивалось по всей поверхности доски — бесконечно сложное и пугающее.
Она сделала шаг назад, медленно и демонстративно стряхивая меловую пыль со своих идеально ухоженных рук. В уголках её губ заиграла едва заметная, высокомерная улыбка.
— Тот, кто сможет решить это уравнение, — громко объявила она, и в её смехе прозвучали откровенно насмешливые нотки, — получит моё согласие на брак прямо здесь и сейчас.
По аудитории прокатилась волна нервного смеха. Студенты переглядывались, не до конца понимая, был ли это такой своеобразный юмор или своего рода тест на стрессоустойчивость. У заднего выхода из аудитории вдруг остановился Илья Величко, университетский уборщик. Его швабра замерла над старым линолеумом, а взгляд намертво прилип к доске. Его тянуло к этим формулам с непреодолимой гравитационной силой, которой он просто не мог сопротивляться.
— Тензор Римана, компактная форма, — едва слышно прошептал он.
Слова сорвались с его губ быстрее, чем он успел их остановить. Профессор Романова резко обернулась, её глаза сузились от недовольства.
— Что вы только что сказали? — её голос ледяным сквозняком прошёлся по рядам.
Руки Ильи слегка дрожали там, где они крепко сжимали деревянную ручку швабры.
— Я думаю, что смогу это решить.
Профессор Алина Романова совсем не привыкла к тому, чтобы ей бросали вызов. Тем более когда это делал кто-то из технического персонала. Казалось, она была запрограммирована на интеллектуальное превосходство с первого вдоха. Её отец, академик Марк Романов, был настоящим титаном теоретической физики, чьё имя в европейских научных кругах было синонимом квантовой механики. Её мать, доктор наук София Романова, в своё время приблизилась к решению одной из «Задач тысячелетия», прежде чем оставить науку и закрыться в их роскошном особняке под Конча-Заспой, чтобы полностью посвятить себя воспитанию дочери.
Воспитание Алины кардинально отличалось от детства обычных киевских детей. Пока другим читали сказки, её убаюкивали математическими доказательствами. Вместо кукол у неё были геометрические головоломки, а игровые площадки ей заменили логические задачи.
За обеденным столом в доме Романовых постоянно собирались лауреаты международных премий и выдающиеся учёные, и от маленькой Алины требовали поддерживать с ними интеллектуальную беседу на равных. В двенадцать лет она уже слушала университетские лекции, а в шестнадцать — её имя красовалось в рецензируемом научном журнале.
Получение докторской степени в ведущем университете Великобритании в двадцать три года не стало для семьи триумфом; это считалось просто выполнением базового плана. Когда Столичный университет предложил ей должность профессора в двадцать восемь, сделав её самым молодым преподавателем в истории вуза, она восприняла это не как честь, а как неизбежную судьбу. Теперь, в свои тридцать, она правила своим академическим королевством с властной грацией, защищённая бронёй из дорогой брендовой одежды и безупречных рекомендаций.
Её кабинет напоминал храм собственных достижений: стены были увешаны дипломами в дорогих рамах, наградами и фотографиями с математической элитой. Но там не было ни одной вещи, которая намекала бы на личную жизнь. Она приезжала каждое утро в половине седьмого, сознательно рассчитывая время так, чтобы не пересекаться с утренней сменой уборщиков. Наблюдение за тем, как кто-то моет пол или вытирает пыль, вызывало в ней тупой, ноющий дискомфорт, который она отказывалась анализировать. Для неё избегание зрительного контакта с обслуживающим персоналом было способом поддержания естественного порядка вещей — привычкой, привитой родителями, считавшими физический труд признаком интеллектуального поражения.
Однако её идеальный пьедестал начал шататься. Прошло уже два года с момента её последней серьёзной публикации. Университетское руководство становилось всё нетерпеливее, а более молодые, более голодные до открытий умы уже дышали ей в затылок. В преподавательской начали расползаться ядовитые сплетни о том, что она выгорела слишком рано.
Ей нужна была победа. Что-то грандиозное, что навсегда закрепило бы её статус на вершине академической иерархии.
История Ильи Величко двигалась совсем по другой траектории. Его мать, Елена, работала обычной учительницей украинского языка и литературы в одной из киевских школ. Именно она первой заметила, как её четырёхлетний сын складывает деревянные кубики в невероятно сложные геометрические узоры.
В шесть лет он уже щёлкал алгебраические задачи как семечки. В десять — сидел на занятиях по высшей математике в Национальном университете вместе со студентами. Когда же в шестнадцать лет он выиграл полный грант на обучение для особо одарённых детей в Кембридже, его мать плакала от абсолютного счастья. Она тихо повторяла, что каждая её дополнительная смена в школе, каждое репетиторство до поздней ночи и все годы экономии того стоили.