В Британии Илья расцвёл, как растение, которое наконец вынесли на солнце. Его работа над нелинейными дифференциальными уравнениями привлекла внимание всего мира. В девятнадцать лет он сделал невозможное: стал самым молодым лауреатом престижной Филдсовской премии.
Мир распахнул перед ним объятия. Технологические гиганты размахивали чеками с семью нулями; лучшие университеты мира соревновались за право заполучить его к себе. Его будущее выглядело как бесконечная восходящая кривая, имеющая только положительные значения.
А потом прозвучал телефонный звонок, который стёр этот график навсегда. Его мать потеряла сознание прямо во время урока. Диагноз прозвучал как приговор: редкий, агрессивный рак, поражающий нервную систему.
Надежда была, но находилась далеко и стоила немыслимых денег. Специализированная клиника в Швейцарии предлагала экспериментальное лечение, однако сумма была астрономической: 200 тысяч евро только за стартовый курс, без каких-либо гарантий и страхового покрытия. Илья не колебался ни секунды.
Он покинул Кембридж за одну ночь. В срочном порядке распродал всё своё имущество, за бесценок продал материнскую квартиру на Борщаговке, влез в чудовищные долги перед микрофинансовыми организациями под безумные проценты и полностью стёр своё имя из академического мира. Он работал на трёх работах в Киеве, спал по три часа в сутки и беспомощно смотрел, как самая сильная женщина, которую он знал, угасает на глазах. Она умерла через шесть месяцев в обычной городской больнице, сжимая его руку. Сквозь туман обезболивающих она всё просила прощения за то, что разрушила его блестящую жизнь.
Горе не просто сломало его — оно выжгло его изнутри, оставив пустоту. В тот же вечер за корпусом больницы он сжёг все свои научные записи. Удалил все контакты из академического мира. А свою медаль просто швырнул в мусорный бак. Математический гений Илья Величко перестал существовать.
На его месте остался лишь призрак, который брался за любую чёрную работу. Через пять лет он толкал тележку с вёдрами по коридорам Столичного университета — того самого вуза, который когда-то умолял его присоединиться к их кафедре. И всё же цифры никогда не отпускали его окончательно. Каждую ночь, когда студенты расходились по общежитиям, он стоял перед формулами на досках, решал их в уме, а потом молча стирал влажной тряпкой.
Это был его тайный ритуал. Единственный способ прикоснуться к жизни, которую он оставил, не возвращаясь к ней полностью. На кафедре математики никто даже не подозревал, что их полы моет настоящий гений.
Через три дня после того первого случая в лекционном зале напряжение достигло апогея. Это произошло во время занятия Алины Романовой по высшему математическому анализу.
Она как раз объясняла чрезвычайно сложное доказательство, когда Илья тихо вошёл в аудиторию, чтобы забрать мусор. Она остановилась на полуслове, её челюсть заметно напряглась от раздражения из-за такого вторжения.
— Вы не могли бы зайти позже? Мы здесь вообще-то занимаемся важными вещами.
Её тон недвусмысленно намекал: всё, что делает он, абсолютно ничтожно по сравнению с её лекцией. Илья виновато кивнул и развернулся, чтобы уйти. Но когда он сделал шаг к двери, его взгляд невольно зацепился за формулы на доске. Она допустила тонкую, но критическую ошибку в своих выкладках.
Эта ошибка делала недействительным всё, что было написано дальше. Годы подавленных инстинктов взяли верх над осторожностью. Даже не задумываясь, он тихо произнёс:
— В третьей строке должен быть минус.
В аудитории воцарилась мёртвая тишина. Двадцать две головы одновременно повернулись, чтобы посмотреть на уборщика, который только что поправил их гениального профессора. Тишина натянулась в воздухе, как гитарная струна перед тем, как лопнуть.
Лицо Алины вспыхнуло красным. Краска пошла от шеи и быстро залила её идеально накрашенные скулы.
— Простите, что вы сказали?
В её голосе появились такие опасные, металлические нотки, что несколько студентов инстинктивно вжались в парты. Илья мгновенно понял свою ошибку, почувствовав сокрушительную тяжесть десятков взглядов на своих плечах.
— Ничего, профессор. Простите. Я зайду позже.
Он крепче перехватил ручку своей тележки, готовясь к бегству. Но студент на первой парте, Максим Ткачук, уже быстро проверял расчёты на своём ноутбуке.
— Профессор Романова, — неуверенно подал голос Максим, — а он… он на самом деле прав. В третьей строке действительно ошибка со знаком.
Унижение накрыло Алину с головой — мгновенное и жгучее, словно кислота на коже. Её рука едва заметно дрогнула, когда она повернулась к доске. Она проверила уравнение. Исправила знак. И не сказала ни слова. Тишина в комнате скисла, превратившись в густой, удушливый стыд, который студенты чувствовали вместо неё.
Она медленно повернулась к Илье с улыбкой, которая совсем не коснулась её глаз. Это была улыбка хищника.
— Поскольку вы, кажется, так хорошо разбираетесь в высшей математике, возможно, вы захотите решить то моё уравнение к вечеру понедельника? В конце концов, моё предложение остаётся в силе. Решите его — и я выйду за вас замуж.
Издёвка в её голосе была настолько острой, что ею можно было резать стекло. Несколько студентов неловко засмеялись, и этот звук эхом отозвался в напряжённой аудитории. Другие же просто отвели глаза, смущённые откровенной жестокостью своей преподавательницы.
Пальцы Ильи сжали ручку тележки так сильно, что костяшки побелели. Впервые за пять долгих лет он почувствовал, как в груди шевельнулся старый, давно забытый огонь. И вспыхнул он не ради обещания брака с этой холодной, высокомерной женщиной. Он горел ради шанса снова стать собой, хотя бы на одно короткое мгновение.
Математик, которого он похоронил вместе с матерью, отчаянно рвался на поверхность.
— Хорошо, — сказал он тихо, но его голос звучал совершенно ровно, несмотря на внутреннее землетрясение. — Дайте мне одну неделю.