Именно в этот момент сквозь напряжённую, душную атмосферу зала прорезался новый голос. Он был тихим, но удивительно весомым и твёрдым.
— Оставьте мою маму в покое.
Все как по команде повернули головы. У входа в зал стояла девочка. На вид ей было не больше тринадцати лет.
Её русые волосы были собраны в простой хвост. На ней были обычные джинсы и серое худи оверсайз, а в руке она сжимала лямку потёртого школьного рюкзака. Это была Соломия.
Она часто приходила сюда по вечерам, чтобы вместе с мамой идти домой по тёмным улицам Оболони. Очевидно, она стояла там уже несколько минут и видела всю эту отвратительную сцену унижения. Её лицо было бледным, но тёмно-карие глаза смотрели совершенно спокойно, неотрывно и прямо на Тимура Валуева.
В них не было ни капли страха. Только холодная, кристально чистая сосредоточенность.
Тимур на секунду опешил от неожиданности. А потом снова разразился смехом. Это был резкий, неприятный звук.
— Ого, посмотрите-ка, кто к нам пожаловал! Маленькая Красная Шапочка пришла спасать свою мамочку от серого волка.
Он развязной походкой подошёл к Соломии, глядя на неё с высоты своего двухметрового роста.
— Что ты там пропищала, мелкая?
— Я сказала, оставьте её в покое, — ровным тоном повторила Соломия. Она даже не отшатнулась под его тяжёлым, давящим взглядом. — Она просто делает свою работу. Вы не имеете никакого права так с ней обращаться.
Валуева это только ещё больше развеселило.
— Никакого права? У меня здесь все права. Это мой клуб. И здесь действуют мои правила.
Он наклонился ближе к её лицу, понизив голос до заговорщического шёпота, который, тем не менее, было прекрасно слышно всем присутствующим:
— Твоя мать мешала тренировочному процессу. А теперь мешаешь и ты. Может, вам обеим нужен хороший урок уважения к старшим?
Екатерина бросилась к дочери, крепко обхватив её за плечи защитным жестом.
— Соля, нет. Не надо, — горячо зашептала она. — Пойдём отсюда. Прямо сейчас.
— Мы никуда не уйдём, мам, — сказала Соломия, не сводя глаз с Тимура. — Пока он не извинится.
Слово «извинится», казалось, показалось Тимуру самой смешной шуткой десятилетия. Он откинул голову назад и зарычал от смеха. Некоторые из его учеников присоединились — кто-то неуверенно, а кто-то с искренним злорадством.
Элитный спортивный клуб, место, где должны были воспитывать дисциплину и дух, превратился в обычный школьный двор, где Екатерина и её дочь стали мишенями для главного хулигана.
— Извиниться? — наконец выдохнул Тимур, вытирая слезу от смеха. — Перед ней? За что? За то, что я пытаюсь научить её, как устроен реальный мир?
Он перевёл взгляд с Соломии на Екатерину и обратно. В его голове начала формироваться новая, ещё более жестокая идея. Демонстрация с уборщицей — это было бы весело. Но это? Это будет просто легендарно.
— Знаешь что? — произнёс он, и его улыбка стала хищной. — У тебя есть характер, мелкая. Этого не отнять. Но в этом мире одного характера мало. Нужна сила, чтобы его защитить.
Он выпрямился и снова обратился к своим ученикам:
— Парни, смена планов. Показательное выступление остаётся в силе, но у нас появился новый доброволец.
Он направил свой толстый палец прямо в грудь Соломии.
— Поскольку дочь так отчаянно стремится защитить честь своей матери, — объявил он голосом, сочившимся ядовитым сарказмом, — она может занять её место на татами.
По рядам учеников прокатилась волна встревоженного шёпота. Это уже не было просто злой или неудачной шуткой. Тренер откровенно переходил границу. Вызвать на татами взрослую женщину-уборщицу было подло, но бросить вызов ребёнку — это уже граничило с полным безумием.
Максим наконец не выдержал и подал голос.
— Тренер… возможно, это не лучшая идея. Она же просто ребёнок.
Тимур бросил на него такой взгляд, которым можно было бы заморозить пламя.
— Ты что, Максим, берёшься ставить под сомнение мои методы воспитания? Я думал, что научил тебя лучше. Это — высший уровень урока. Урок о последствиях своих действий и слов. — Он снова повернулся к девочке. — Она захотела ступить в мир воинов. Что ж, к ней будут относиться как к воину.
Валуев снова сосредоточил всё своё внимание на Соломии. Его голос превратился в приторно-сладкую пародию на доброту.
— Ну что скажешь, маленькая героиня? Хочешь, чтобы я извинился перед твоей мамочкой? Заслужи это. Выйди со мной на татами, — бросил он вызов. — Лёгкий спарринг. Если ты сможешь хотя бы раз дотронуться до меня, я встану на колени и извинюсь перед вами обеими. Но если не сможешь…
Он позволил этой неприкрытой угрозе зловеще повиснуть в воздухе.
Екатерина ещё крепче прижала к себе дочь. Её сердце колотилось как безумное.
— Соля, не слушай его. Он жестокий, больной человек. Мы уходим отсюда. Немедленно.
Женщина попыталась потянуть Соломию к выходу, но девочка стояла твёрдо, словно её ноги в старых кроссовках приросли к полу. Соломия посмотрела в лицо матери, увидела влажные дорожки от слёз на её щеках и тот глубокий, незаслуженный стыд в её глазах. В этот миг перед глазами девочки промелькнули годы тяжёлого маминого труда, её тихие жертвы, её непоколебимая любовь, согревавшая их в самые тяжёлые времена.
И именно тогда в её памяти эхом отозвалось обещание, которое она дала очень давно. Обещание, данное дедушке Михаилу на его залитом солнцем дворе, где в воздухе всегда пахло свежескошенной травой.
«Приёмы, которым я тебя учу, Соля, — говорил тогда старик, и его голос был похож на мягкий рокот грома. — Они не для спорта. Не для того, чтобы тешить своё самолюбие перед сверстниками. Они исключительно для защиты. Ты имеешь право использовать их только тогда, когда другого выбора просто не остаётся. Ты используешь их, чтобы защитить тех, кто не может защитить себя сам».
Сейчас был именно такой момент. Другого выбора больше не было.