Разумеется, он не имел ни малейшего понятия, на кого работает на самом деле. Насколько было известно Кириллу, на него вышло престижное киевское рекрутинговое агентство. Он прошёл несколько сложных этапов собеседований с «независимым» советом директоров и получил эту высокую должность исключительно благодаря своим талантам и блестящему резюме.
И, если быть до конца справедливым, он действительно заслужил это место. Я лишь слегка… смазал петли на нужной двери, чтобы она открылась именно перед ним.
Леся, конечно, обо всём знала. Она считала мой поступок одновременно невероятно милым и совершенно безумным.
— Папа, — сказала она в тот вечер, когда я раскрыл ей свой план.
Мы сидели за кухонным столом, она грела руки о большую кружку ромашкового чая и смотрела на меня широко раскрытыми глазами.
— Ты же понимаешь, что это готовый сценарий для какого-нибудь дешёвого турецкого сериала?
— Я предпочитаю термин «стратегическое планирование будущего нашей семьи», — спокойно ответил я, отпивая чай.
Она посмотрела на меня тем самым взглядом. Те из вас, у кого есть взрослые дочери, прекрасно знают этот взгляд. Он буквально кричит: «Я тебя очень люблю, папа, но ты совершенно ненормальный».
Целых четырнадцать месяцев всё шло просто идеально. Кирилл управлял компанией на удивление хорошо. Честно говоря, даже лучше, чем я ожидал. Это одновременно и радовало меня, и немного раздражало. Ведь это означало, что Леся разбирается в мужчинах куда лучше, чем я мог предположить. А признавать свою неправоту я ещё не был готов.
И вот однажды прохладным мартовским вечером, в четверг, Кирилл позвонил мне.
Он звонил не как зять тестю. Он говорил так, как говорил со мной всегда: тепло, подчёркнуто уважительно и немного театрально. Именно так разговаривают молодые, успешные топ-менеджеры, когда думают, что общаются с простым, не слишком современным пожилым мужчиной.
— Богдан, — сказал он своим поставленным голосом. — Я хочу пригласить вас на ужин. Надо наконец как следует познакомить вас с моими родителями. Они приехали в Киев на выходные. Честно говоря, они уже давно о вас расспрашивают.
Когда он произнёс эти слова, что-то внутри меня едва заметно сжалось. Это не была откровенная тревога или паника. Нет. Это было похоже на то тягучее чувство, когда ты слышишь знакомую мелодию или слово, но никак не можешь вспомнить, где именно уже это слышал.
— Расспрашивают обо мне? — переспросил я, прищурившись, хотя он и не мог этого видеть.
— Ну да, — ответил Кирилл.
И между нами повисла пауза. Она длилась буквально на полсекунды дольше, чем должна была в обычном разговоре.
— Ну вы же знаете, какие бывают родители. Им просто интересно, в какую семью попал их сын.
Я уже почти открыл рот, чтобы вежливо отказаться и сослаться на боли в спине или сезонные работы в саду. Моя интуиция, мой внутренний голос, выработанный в бурные девяностые, кричал мне не идти.
Но во мне живёт ещё одна версия Богдана Кравченко. Та версия, которая потратила тридцать лет на то, чтобы построить империю с абсолютного нуля. Версия, которую били, ломали, испытывали на прочность, но которая всегда выходила из любой ситуации победителем.
Эта версия никогда не убегает от своих предчувствий. Она медленно идёт им навстречу, засунув руки в карманы.
— Конечно, — сказал я в трубку ровным голосом. — Говори, куда приехать.
