Когда доказательств стало достаточно — когда моя папка стала настолько толстой, что могла бы уничтожить его семнадцатью разными способами по тогдашнему уголовному кодексу, — я сел напротив Виктора Марчука в нашем холодном офисе в Запорожье. И я дал ему выбор.
Либо он прямо сейчас молча уходит, ликвидирует свою подставную фирму, переписывает на меня свою долю в нашем предприятии и навсегда исчезает из моей жизни. Либо я беру эту папку, еду в областную прокуратуру, и следующие лет десять он проводит, объясняя следователям и судьям свои финансовые махинации.
Виктор Марчук выбрал исчезнуть.
Я отстроил всё с нуля. Один. И дал себе клятву больше никогда в жизни не доверять партнёрам.
Но чего я не знал — да и просто не мог знать, — так это того, что у Виктора Марчука был младший брат. Разница в возрасте между ними составляла пятнадцать лет. На момент тех событий в Запорожье этому мальчику было едва одиннадцать.
Мальчик, который вырос, слушая лишь одну версию истории от сломленного жизнью мужчины, так и не нашедшего в себе мужества признаться, что именно он натворил.
Этого мальчика звали Степан.
Я поднял глаза от документов. Степан Галенко смотрел на меня с той сосредоточенной, хищной напряжённостью человека, который ждал этого момента половину своей жизни.
— Откуда у вас это? — спросил я очень спокойным голосом.
— Виктор вёл свои собственные записи, — ответил Степан с вызовом. — Он сохранил всё. Всё, что вы с ним сделали, Богдан. Каждую вашу угрозу, каждый ультиматум. То, как вы силой и шантажом вышвырнули его из компании, которую он помогал строить.
Я медленно кивнул.
— И как долго вы держали эти бумаги у себя?
— Достаточно долго, — отрезал он. — Виктор умер четыре года назад. Рак лёгких. Он умер в нищете, Богдан. У него не осталось ничего! И всё это из-за того, что вы отняли у него дело всей его жизни.
И вот в чём дело. Горе. Настоящее горе, спрятанное под толстым слоем дешёвой бизнес-стратегии.
Буду с вами откровенен: в тот момент я действительно это почувствовал. Лёгкую, едва уловимую боль за ту версию истории, которая для Степана была абсолютно реальной, потому что он искренне в неё верил.
— Степан, — осторожно сказал я. — Мне действительно жаль вашего брата.
— Мне не нужны ваши соболезнования, — процедил он сквозь зубы.
— Я понимаю. Чего вы хотите?
Он наклонился ближе, опираясь на стол.
— Я хочу, чтобы вы тихо и без скандалов ушли в отставку с любой должности, которую вы до сих пор занимаете в «Кравченко-Марчук Груп». Я хочу официальной финансовой компенсации. Сумма указана в конверте — это реституция для нашей семьи за то, что потерял мой брат. И я хочу, чтобы это было сделано до того, как имя моего сына окажется втянутым в ту грязь, которая неизбежно всплывёт наружу.
Именно в этот момент Кирилл наконец поднял глаза от тарелки.
Я хочу очень точно описать вам то, что увидел на лице своего зятя в ту секунду. Потому что это имеет колоссальное значение для всего, что произошло дальше.
Это не было лицо соучастника заговора. Это было лицо человека, который только что услышал нечто такое, к чему совершенно не был готов. На его скулах выступили красные пятна. Его взгляд крючком метался от отца ко мне и обратно. Это была паника человека, которому сказали, что это будет «просто семейный ужин», и который вдруг осознал, что это вовсе не ужин, а расстрел.
— Папа… — хрипло начал Кирилл.
— Кирилл, — голос Степана прозвучал как захлопнувшаяся стальная дверь.
Кирилл замолчал. Я очень внимательно зафиксировал этот обмен репликами и убрал его в свою внутреннюю картотеку.
— Как давно ты об этом знал? — спросил я, глядя прямо на Кирилла.
Он открыл рот, чтобы ответить, потом снова закрыл и беспомощно посмотрел на отца.
— Кирилл, — повторил я, на этот раз мягче, но настойчивее. — Я спрашиваю тебя. Не его.
Он тяжело выдохнул и потёр ладонью затылок.
— Я знал, что между нашими семьями есть какая-то старая история. Отец рассказал мне кое-что, когда у нас с Лесей всё стало серьёзно. Он сказал… Он сказал, что существует старый долг, который нужно закрыть. И что моя близость к вам — это… — он запнулся.
— Это что? — надавил я. — Возможность?
Он не ответил. Но его молчание было красноречивее любых слов.
Именно в эту секунду Наталья решила вступить в игру. С такой фальшивой теплотой, что мне захотелось попросить у неё гарантийный талон, она накрыла мою руку своей.
— Богдан, всё это не должно быть неприятным, — сладко произнесла она. — В конце концов, мы же теперь одна семья. Речь лишь о том, чтобы восстановить историческую справедливость.
Я посмотрел на её руку, лежавшую на моей. Потом перевёл взгляд на её лицо. На эту заученную пластиковую улыбку, которая была готова ещё до того, как я переступил порог ресторана.
— Наталья, — сказал я максимально дружелюбно. — Мне нужно, чтобы вы очень внимательно выслушали то, что я сейчас скажу. Знаете, в чём главная особенность человека, который выжил в бизнесе девяностых и управляет компанией тридцать лет? Такой человек никогда не заходит в подобные комнаты с пустыми руками.
Я выдержал паузу, наблюдая, как исчезает её улыбка.
— Особенно когда твоя интуиция целую неделю перед этой встречей не даёт тебе спать. И особенно когда где-то в твоём прошлом фигурирует такое имя, как Виктор Марчук. Видите ли, я тоже сделал несколько звонков перед нашим ужином.
Я достал из внутреннего кармана своей старенькой фланелевой рубашки свой собственный конверт. Обычный, белый, стандартный конверт из ближайшего почтового отделения. И положил его на стол рядом с кремовым.
— Записи Виктора неполные, — спокойно сказал я. — И это совершенно логично. Человек, который годами строит лживую историю для собственного оправдания, имеет привычку хранить только те страницы, которые подтверждают его собственную версию событий.
Взгляд Степана мгновенно упал на мой конверт.
— То, что лежит здесь, — продолжил я, постучав пальцем по белой бумаге, — это оригинальные банковские выписки с нашего общего счёта за период с 1996 по 1998 год. Графики снятия наличных. Платёжки на перевод средств фиктивной фирме, которая, по странному совпадению, была зарегистрирована на девичью фамилию жены Виктора.
