Утро на киевском Центральном железнодорожном вокзале дышало привычной суетой мегаполиса. Под высокими стеклянными сводами эхом отдавался гул человеческих голосов, непрерывный стук колесиков массивных чемоданов и монотонные объявления диспетчеров. Но среди этого бесконечного потока пассажиров особенно выделялась одна группа. Родные, друзья и соседи собрались на перроне с особой миссией — провожали юношу на военную службу по контракту.
Атмосфера была насквозь пропитана той особой вокзальной щемящей грустью, где искренний смех тесно переплетается с горечью неизбежной разлуки. Неподалеку, у газетного киоска, усатый мужчина виртуозно растягивал меха старенького баяна, наигрывая задорную украинскую мелодию. Эта живая музыка заставляла прохожих невольно замедлять шаг: кто-то улыбался, кто-то слегка притопывал в такт, а некоторые пожилые женщины украдкой смахивали слезу, вспоминая собственных сыновей.
В центре этой пестрой компании возвышался Назар — статный, широкоплечий парень с военным тактическим рюкзаком оливкового цвета на плечах. Его открытое лицо излучало спокойную уверенность, хотя в глубине глаз пряталась понятная тревога перед неизвестностью. Он успевал всё: крепко жать руки товарищам, отвечать на бесконечные расспросы тетушек и уверять всех, что обязательно будет звонить при первой же возможности. Но при этом он ни на миг не выпускал из своих надежных объятий хрупкую девушку. Она замерла, прижавшись к его широкой груди, и лишь беззвучно вздрагивала от плача, пряча заплаканное лицо у него на плече.
Эти двое казались единым неразделимым целым. Их история началась еще в далеком детстве, на крутых улочках киевского Подола. Назар всегда был ее верным рыцарем: стойко таскал тяжелый портфель по склонам, отгонял местных забияк. А Оксана, в свою очередь, заботливо делилась с ним идеально выведенными конспектами, когда тот пропускал уроки из-за простуды. Их дружба была такой же естественной и постоянной частью жизни, как и сам Днепр, кативший свои могучие волны неподалеку от их домов.
Свободной рукой будущий десантник поддерживал свою мать. Ольга Николаевна, женщина влиятельная и всегда безупречно одетая — классическое кашемировое пальто, идеальная укладка, — сейчас совсем не напоминала строгую столичную чиновницу. Она не сдерживала рыданий, позволяя слезам безжалостно портить тщательно нанесенный макияж. Рядом переминался с ноги на ногу отец, Юрий Иванович. Он прятал собственное отцовское волнение за скупыми, но крепкими похлопываниями сына по спине. Все они — родители, друзья, любимая девушка — хотели бы остановить время, чтобы этот короткий миг прощания длился вечно.
Внезапно громкий металлический голос из громкоговорителя разорвал их идиллию, а следом прозвучал протяжный гудок локомотива.
— О, наш по этой колее идет! — радостно воскликнул кто-то из бывших одногруппников Назара. — Прямо к нашему сектору!
Синий вагон с желтой полосой и громким шипением тормозов остановился как раз напротив их компании. Началась последняя, самая эмоциональная волна прощаний, объятий и наставлений.
— Держись там, сын. Будь настоящим мужчиной и достойным воином, — голос отца дрогнул, выдавая всю ту боль, которую он так старательно пытался скрыть.
Ольга Николаевна снова разрыдалась, мертвой хваткой вцепившись в сына. С другой стороны его шею обвили тонкие руки Оксаны, оставляя на горячей щеке парня соленый след от слез.
— Родные мои, ну всё, хватит вам! — бас Назара тоже дал слабину, но он быстро взял себя в руки, выпрямив спину. — Мама, Оксанка, я же обещаю, что всё будет хорошо. Проводник уже ждет!
Он горячо поцеловал самых дорогих ему женщин, поправил лямки рюкзака и стремительно взлетел по металлическим ступеням в тамбур. Когда многотонная машина плавно тронулась с места, вся толпа на перроне синхронно подняла руки, словно пытаясь удержать поезд в воздухе. Назар махал им из открытого окна коридора, пока вагоны не растворились в утренней дымке столицы.
Оксана стояла как вкопанная, гипнотизируя взглядом пустые рельсы. Ольга Николаевна тем временем достала из сумочки бумажный платок, нервно промокнула глаза и вдруг резко повернулась к девушке. От ее материнской растроганности не осталось и следа.
— Чего застыла? — ее голос прозвучал как удар хлыста, предельно холодно и презрительно. — Уходи отсюда. И выбрось из головы свои наивные иллюзии насчет нашей семьи.