— Не смей больше к ней прикасаться! Ты не имеешь никакого права! Слышишь? Никогда больше её не трогай!
Горничная стояла над растерянной женщиной. На девушке было простое серое платье и белоснежный фартук. Её правая рука всё ещё была крепко сжата в кулак после удара, который она только что нанесла. Девушка тяжело дышала, грудь быстро поднималась и опускалась.
Она была напугана. Но не той женщиной, что сейчас сидела на полу. Она боялась самой себя. Боялась того, что только что сделала, и той черты, которую переступила. Черты, за которой уже не было возврата.
Женщина на мраморном полу была невероятно красива. Это была та особая, безупречная красота, которая стоит безумных денег и часов работы в элитных салонах. Она прижимала тонкую руку с идеальным маникюром к своей щеке. Её глаза расширились — не от боли, а от абсолютной, немыслимой ярости. Потому что горничная — какая-то обычная прислуга — только что посмела поднять на неё руку.
За спиной девушки стояла инвалидная коляска. В ней сидела семидесятиоднолетняя женщина. Её очки валялись на полу, стёкла едва поблёскивали в свете люстры. На левой щеке пожилой женщины горел красный след. Отпечаток чужой ладони. Совсем свежий.
Дверь комнаты внезапно распахнулась. Вошёл мужчина. Высокий, в дорогом деловом костюме, с усталым лицом человека, который управляет большим бизнесом. Он замер на пороге.
Он увидел свою невесту, которая плакала на полу. Увидел свою горничную, которая стояла над ней, словно защищаясь. И увидел свою мать в инвалидном кресле с красным отпечатком от удара на лице.
Трое людей. Три разные истории. И всего десять секунд, чтобы решить, какая из них правдива.
Четыре месяца назад Оксана стояла у служебного входа роскошного пентхауса в элитном киевском жилом комплексе «Печерские Башни».
Ей было двадцать семь, она приехала из небольшого горного села на Закарпатье. В руках она держала единственный чемодан, а на ней была лучшая тёмно-синяя блузка — единственная официальная вещь в гардеробе, которую она гладила прямо на полу своей съёмной комнатушки на окраине Киева, потому что там не было гладильной доски. А в голове звучал голос её покойной бабушки: «У тебя сильные руки, Оксанка. Используй их, чтобы удерживать людей, когда они падают».
Сегодня она перестала сдерживать эти руки. И отныне в этом пентхаусе уже ничего не будет как прежде.
Пентхаус занимал весь сорок третий этаж. Когда двери служебного лифта бесшумно разъехались, Оксана увидела больше идеального белого мрамора, чем за всю свою жизнь. Панорамные окна от пола до потолка открывали головокружительный вид на Днепр, мосты и утренний туман над городом. Под потолком сверкала хрустальная люстра, которая, наверное, стоила больше, чем всё её родное село.
Экономка, госпожа Галина — пятидесятивосьмилетняя женщина, чрезвычайно эффективная и совершенно лишённая теплоты — повела её в восточное крыло.
— Екатерина Владимировна, — сухо инструктировала госпожа Галина, быстро шагая по коридору. — Инвалидная коляска. Парализована ниже пояса. Автомобильная авария три года назад. Она бывшая профессор национального университета. Ум острый, как лезвие. Она будет тебя проверять. Не принимай это на свой счёт.
«Моя бабушка проверяла меня на прочность двадцать два года, — подумала Оксана. — Я к этому привыкла».
Комната была светлой и просторной. Больничная кровать с электроприводом была искусно замаскирована под обычную, дорогую. Одну стену полностью занимал огромный книжный шкаф, заставленный томами. А в центре комнаты — инвалидная коляска.
Екатерина Владимировна. Семьдесят один год. Маленькая. Худощавая. Белые волосы коротко подстрижены. Тёмные, пронзительные глаза смотрели из-за круглых очков, которые чуть криво сидели на носу. Её лицо когда-то было властным и уверенным, а теперь казалось каким-то сжатым, будто кто-то заставлял этот сильный голос говорить шёпотом на протяжении последних трёх лет.
— Ты откуда? — прозвучал сухой голос.
— Из Закарпатья, Екатерина Владимировна. Из горного села.
— А до Киева где была?
— Училась в Ужгороде. Работала там же.
— Ивана Багряного читала? «Тигроловы»? — женщина прищурилась, оценивая реакцию.
— Читала, — спокойно ответила Оксана. — Думаю, Григорий Многогрешный был невероятным отчаянным человеком, но временами — слишком наивным.
Бровь Екатерины Владимировны медленно поползла вверх.
— Большинство людей говорят, что это бесспорный шедевр и символ несокрушимости, и на этом их мнение заканчивается.
— Большинство людей никогда не сталкивались с наивными отчаянными людьми в реальной жизни. А я выросла среди них, — Оксана не отвела взгляда.
На лице старой женщины что-то едва заметно изменилось. Это не была улыбка, скорее — пространство для улыбки, которое только что появилось.
— Ты подойдёшь.
Оксана начала работать в тот же день.