У её бабушки был тяжёлый артрит, который позже приковал её к постели. Оксана с шести лет помогала поднимать женщин, которые не могли ходить сами. Она знала, как правильно купать, одевать, кормить, как заплетать волосы и как везти коляску к местной церкви по неровным сельским дорогам. Бабушка умерла, когда Оксане было двадцать два. Её последние слова навсегда врезались в память внучки: «У тебя сильные руки. Используй их, чтобы удерживать других».
Именно поэтому она взялась за эту работу. Не только из-за высокой зарплаты в столице. А потому, что она прекрасно знала, что значит ухаживать за человеком, которого мир вдруг перестал замечать.
За первую неделю Оксана и Екатерина Владимировна нашли свой собственный ритм. По утрам — украинская поэзия. Екатерина Владимировна читала вслух Лину Костенко, и в эти минуты её голос снова становился голосом выдающегося профессора, которая когда-то собирала полные аудитории.
После обеда они переходили к прозе. Оксана читала Хвылевого, а старая профессор спорила с каждым предложением. Они спорили о литературе так, как спорят две женщины, которые всю жизнь ждали кого-то, кто был бы достоин этого спора.
— Он пишет так, будто постоянно ссорится с читателем! — возмущалась Екатерина Владимировна, постукивая пальцем по подлокотнику коляски.
— Потому что он и правда ссорится, — спокойно отвечала Оксана, переворачивая страницу.
— И о чём же?
— О том, кто имеет право рассказывать историю. И каким голосом.
Екатерина Владимировна распахнула глаза и посмотрела на Оксану. Уже не как работодатель на прислугу. А как читатель на читателя.
Заплетать волосы они начали на второй неделе. Оксана осторожно расчёсывала тонкие, белые, спутанные волосы женщины.
— Я могла бы это заплести, — тихо предложила она. — Сделать красивый украинский колосок, очень аккуратный. Моя бабушка всегда говорила, что когда она с косой, то чувствует себя настоящей королевой.
— Мне семьдесят один год, Оксана.
— А моей бабушке было восемьдесят три.
В комнате воцарилась тишина. Слышно было только гудение кондиционера.
— Заплетай, — наконец выдохнула женщина.
Оксана плела осторожно, прядь за прядью, превращая беспорядок в изящную причёску. Это заняло почти час. Когда она поднесла к лицу женщины большое зеркало, Екатерина Владимировна коснулась своего колоска так осторожно, будто читала шрифт Брайля.
— Я выгляжу как королева… — прошептала она и добавила: — Хотела сказать «смешно», но…
— Одно другому совсем не мешает, — улыбнулась Оксана.
Екатерина Владимировна рассмеялась. Это был глубокий, настоящий, живой смех. Этот звук заполнил большую светлую комнату, словно что-то, что годами было заперто в тёмном шкафу, наконец выбило дверь.
Оксана услышала шаги в коридоре. Кто-то стоял там, слушал этот смех, а потом быстро ушёл прочь.
Традиция бограча началась в следующий вторник. Оксана готовила на роскошной кухне пентхауса после того, как шеф-повар заканчивал смену. Свежая паприка, много мяса, картофель, ароматные травы и острый перец. Она принесла дымящуюся глубокую тарелку в комнату Екатерины Владимировны.
— Что это такое? — подозрительно спросила женщина.
— Настоящий закарпатский бограч.
— Он ярко-красный.
— Таким и должен быть.
— И пахнет так, будто собирается со мной спорить, — хмыкнула профессор.
— В моей семье всегда говорили: если еда слишком вежливая, это плохая еда. Ей не хватает характера.
Екатерина Владимировна съела всю порцию до последней капли. Это было её первое полноценное горячее блюдо за последние несколько месяцев, к которому она проявила такой интерес.
— Вторники, — категорично заявила она, отодвигая тарелку. — Теперь бограч будет по вторникам.
С этого времени в маленьком пространстве между украинской девушкой, которая готовила традиционное блюдо, и пожилой киевской профессором, которая с аппетитом его ела, начало строиться нечто гораздо большее, не имевшее никакого отношения к еде.