Неожиданный, властный голос прозвучал из самой глубины полутемного коридора. Все синхронно обернулись. Это был прокурор Давидюк — тот самый амбициозный прокурор, который отчаянно пытался отправить Романа в следственный изолятор всего несколько дней назад. Сейчас он выглядел совсем иначе: растрепанным, его фирменный идеальный галстук был ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстегнута, а глаза покраснели от усталости или стресса.
— Господин прокурор? — пораженно, едва слышно произнес Роман.
Давидюк быстрым шагом подошел ближе к дверям реанимации, полностью игнорируя удивленные взгляды медперсонала.
— Я только что услышал об аварии по своим оперативным полицейским каналам. Я сразу приехал сюда, потому что… — Он вдруг замолчал на полуслове, тяжело глядя на Романа, потом перевел взгляд на маленькую Лилю. — Потому что я очень хотел извиниться перед вами.
— Извиниться? За что? — не понял Роман.
— За то, что не поверил в зале суда, — тихо и с неприкрытой горечью сказал Давидюк. — Я прокручивал то безумное судебное заседание у себя в голове всю эту неделю, каждую ночь. Понимаете, я знаю Екатерину Вербицкую лично уже больше десяти лет. Она — настоящая машина юридической логики. Она «Железная леди». Она никогда, ни разу в жизни не принимала эмоциональных или импульсивных решений в мантии. Ни-ко-гда.
Он медленно посмотрел вниз, прямо на Лилю, с совершенно новым уважением, словно перед ним стоял равный по рангу коллега:
— Если Екатерина была готова публично поставить на кон свою репутацию, свою мантию и свою карьеру ради обещания этой маленькой девочки… то, возможно, я был полным, самоуверенным идиотом, что вообще осмелился в ней сомневаться.
Потом он перевел свой жесткий прокурорский взгляд на врача.
— Алексей Петрович. Мы все ходим под Богом. Разве нет какого-то обходного способа? В конце концов, какой от этого может быть реальный медицинский вред? Девочка ничего не будет трогать из аппаратуры.
— Господин Давидюк, это прямо нарушает каждый утвержденный протокол Минздрава, который у меня есть, — горячо возразил врач-нейрохирург, хотя его профессиональное сопротивление явно слабело под давлением таких авторитетных людей. — Женщина без сознания, в коме! Она даже не узнает, что этот ребенок там стоял. Это бессмысленно!
— Но я буду очень хорошо это знать, — твердо отрезала Лиля, глядя врачу прямо в глаза. — И дух тети судьи будет чувствовать, что я рядом.
Баба Валя, кряхтя, поднялась с пластикового кресла в углу коридора, тяжело опираясь на свою деревянную палочку.
— Пустите ее, доктор, — умоляюще сказала старушка. — Если наша судья так и не очнется в ближайшее время… что нам всем вообще терять в этой жизни?
Доктор Гордейчук молча оглядел больничный коридор. Он видел заплаканные, умоляющие лица людей. Он преданно практиковал медицину в этой стране уже почти тридцать лет, всегда полагаясь исключительно на доказательную науку, МРТ и сухие данные анализов. Но он также по своему горькому опыту знал, что иногда лучшая мировая медицина просто упирается в глухую бетонную стену, которую невозможно пробить никакими препаратами.
— Ровно пять минут, — мрачно буркнул он, нервно взглянув на свои наручные часы. — У ребенка есть ровно пять минут у кровати. Но не больше, иначе я вызову охрану больницы. И вы обязательно идете туда вместе с ней, господин Коваль. Наденьте халаты.
Отделение реанимации было совсем другим миром — параллельным измерением ритмичного, тревожного писка дорогих приборов и приглушенной, стерильной срочности. Доктор Алексей Петрович молча провел Романа и Лилю, одетых в шуршащие синие одноразовые халаты, длинным, ярко освещенным коридором к отдельному боксу под номером 304.
Судья Екатерина Андреевна Вербицкая неподвижно лежала на функциональной кровати, выглядя ужасно маленькой, хрупкой и совсем беззащитной без своей тяжелой черной мантии. Десятки разноцветных проводов тянулись от ее бледной груди к высоким мониторам, где безостановочно пульсировали неровные зеленые линии ее жизненных показателей. Пластиковая кислородная маска частично закрывала ее осунувшееся лицо, оставляя на пластике ритмичные следы конденсата с каждым тяжелым вдохом. Ее кожа сейчас была цвета старого выцветшего пергамента, а большая тугая белая повязка почти полностью закрывала правую сторону лба и висок.
— Она выглядит такой тихой и спокойной, — прошептала Лиля, подходя к металлическому изголовью кровати совершенно без тени детского страха или отвращения к медицинским трубкам.
Роман нерешительно остался стоять у самых дверей, и его собственное сердце снова забилось в бешеном ритме. Он чувствовал себя неловким, лишним злоумышленником в этом чрезвычайно священном, закрытом от посторонних глаз месте, где люди ежедневно боролись за выживание.
Лиля тем временем ловко взобралась на высокий стул для посетителей, чтобы дотянуться до края кровати. Она долго, очень внимательно и серьезно изучала бледное лицо Екатерины, а потом смело протянула свою ручку и невероятно нежно положила маленькую, горячую ладошку прямо на бессильную, ледяную руку судьи, из которой торчал катетер капельницы.
— Привет, тетя судья, — очень тихо и ласково сказала Лиля, склонившись над ней. — Я знаю, что прямо сейчас вы не можете слышать меня своими ушками, потому что вы спите глубоким сном. Но я очень надеюсь, что вы хорошо слышите меня своим добрым сердцем.
Единственным ответом в палате было лишь ровное, монотонное пик-пик-пик кардиомонитора над ее головой.
— Я прекрасно знаю, что вам сейчас очень страшно в той темноте, — продолжала Лиля, и ее чистый детский голос мгновенно наполнил маленькую, холодную палату живым теплом. — Когда вы вчера упали со своего кресла в нашем парке, это снова напомнило вам о вашей самой первой, самой страшной аварии, правда? Это заставило вас снова ясно вспомнить, как невыразимо больно и страшно было, когда ваше тело так сильно пострадало много лет назад. И теперь ваш дух решил снова спрятаться подальше от этой боли.
Доктор Гордейчук, стоя в ногах кровати и сурово скрестив большие руки на груди, наблюдал за этой сценой со смесью зачарованного изумления и глубокого медицинского скептицизма. Он видел, как маленький ребенок без всякого профильного образования проводит свою собственную, совершенно фантастическую психотерапию пациентке в коме.
— Но, тетя судья, мне очень-очень нужно, чтобы вы прямо сейчас вспомнили кое-что жизненно важное, — сказала Лиля, не переставая нежно гладить бесчувственную женщину по холодной руке. — Помните, как классно и легко мы чувствовали себя вчера днем, когда вместе танцевали у утиного пруда? Помните тот свежий осенний ветер с Днепра, который путался в ваших волосах? Помните, какой невероятно легкой и счастливой вы были в тот момент?
Роман у двери громко затаил дыхание, боясь даже пошевелиться.
— Это большое счастье все еще живет глубоко внутри вас, — настаивала Лиля, и ее голос стал гораздо тверже и увереннее. — Оно не исчезло, оно просто испугалось и прячется, потому что там, где вы сейчас находитесь, очень-очень темно и холодно. Это как будто вы случайно заблудились в густом страшном лесу поздно ночью. Но не бойтесь. У меня есть мой волшебный фонарик, и я свечу вам им прямо сейчас.
Лиля крепко зажмурила свои зеленые глаза и положила уже обе свои маленькие руки прямо на бессильное предплечье Екатерины.
— Вы видите мою светлую тропинку, тетя судья? Она целиком сделана из всех тех красивых и радостных воспоминаний, о которых вы так давно забыли из-за своей печали. Вот там, посмотрите — яркое воспоминание о том, как вы красиво танцуете маленькой девочкой в розовой балетной пачке перед мамой. А вот там — воспоминание о вашем самом первом, гордом дне в черной мантии, когда вы так сильно гордились тем, что честно помогаете людям находить справедливость. А еще там — очень смешное воспоминание о нашем знакомом Господине Селезне, который вчера пытался съесть шнурок на вашем ботинке у пруда.
Вдруг привычный, монотонный ритм писка в палате едва заметно изменился. Он слегка ускорился, дрогнул, а потом выровнялся в гораздо более сильную, более уверенную, живую каденцию.
Усталые глаза опытного доктора Гордейчука мгновенно впились в зеленый экран монитора.
— Ее сердцебиение… оно стабилизируется, — потрясенно прошептал Алексей Петрович, не веря собственным глазам. — Артериальное давление медленно, но уверенно растет.