Его мозг работал на бешеных оборотах. Если с судьей Екатериной случилось что-то непоправимое, их устная сделка автоматически аннулируется. Он точно отправится в суровую тюрьму. Его маленькая Лиля попадет в холодный государственный детдом, где никому не будет дела до ее тяжелой астмы. Но гораздо сильнее этого животного страха тяжелый, черный камень вины лег ему на душу — он и правда, по-человечески, начал искренне переживать за судьбу этой суровой, но глубоко несчастной женщины, которая дала им шанс на жизнь.
— Она нуждается в нашей помощи именно сейчас, больше, чем когда-либо, — уверенно сказала Лиля, застегивая молнию на куртке. — Ее дух только-только начал просыпаться ото сна, папа. А теперь он снова очень испугался боли. Но ты не волнуйся. Иногда самые большие и светлые чудеса случаются именно тогда, когда все вокруг выглядит совсем безнадежно.
Когда они мчались вечерним, забитым пробками Киевом в сторону Больницы скорой помощи на левом берегу, Роман вдавливал педаль газа в пол. Он проскакивал перекрестки на мигающий желтый, агрессивно подрезал маршрутки и мысленно отчаянно молился всем известным святым, чтобы его пятилетняя дочь сейчас оказалась права.
Потому что если Лиля не сможет помочь судье Екатерине именно сейчас, когда густая тьма снова сгущается над ее жизнью, то, возможно, никаких чудес не существует. Возможно, все это были просто красивые сказки для очень бедных и очень отчаявшихся людей.
Настоящее, самое тяжелое испытание дара Лили только что началось.
Коридор отделения реанимации и интенсивной терапии столичного института нейрохирургии был похож на душную бетонную коробку чистого человеческого напряжения. Воздух здесь насквозь пропах резким запахом хлорки, медицинского спирта и пережженного дешевого кофе из автомата, который гудел в углу.
Роман сидел на самом краю твердого, неудобного пластикового стула, крепко сжимая маленькую ручку Лили так, что его собственные костяшки побелели от напряжения. Казалось, здесь уже была чуть ли не половина района и куча коллег по работе; слухи о трагическом несчастном случае с известной судьей Вербицкой разлетелись по полицейским и медицинским чатам мгновенно.
Вдруг тяжелые двустворчатые двери реанимации с матовым стеклом распахнулись, и в коридор вышел заведующий отделением, врач Алексей Петрович Гордейчук. Он был в мятом синем хирургическом костюме. Его лицо сейчас напоминало серую маску глубокой усталости и мрачной профессиональной сдержанности. Сердце Романа с грохотом рухнуло куда-то в пятки, предчувствуя худшее.
— Как она, доктор? Что с ней? — спросил Роман, резко вскакивая на ноги, едва не опрокинув стул.
Алексей Петрович тяжело вздохнул, снимая медицинскую шапочку и устало потирая переносицу. Он формально обратился ко всем присутствующим в коридоре, но его темный взгляд скользнул именно по Роману.
— Судья Вербицкая получила очень тяжелую закрытую черепно-мозговую травму, когда ее инвалидное кресло набрало скорость и перевернулось. Она с разгона ударилась височной областью о бетонное ограждение набережной. Она находится в состоянии глубокой потери сознания уже более двух часов.
Коллективный, сдавленный стон прокатился по больничному коридору. Баба Валя, приехавшая на такси следом за ними, всхлипнула. Роман почувствовал, как потертый линолеум пола буквально качается у него под ногами, словно палуба корабля в шторм.
— Она… она поправится? — дрожащим голосом спросила Валентина Ивановна с соседнего кресла, нервно прижимая свою старую сумку к груди.
— Мы делаем абсолютно все возможное, аппаратура работает бесперебойно, — сказал врач-нейрохирург, очень тщательно и сухо подбирая слова, чтобы не давать ложных надежд. — Но тяжелые травмы головы всегда крайне непредсказуемы. Отек мозга очень значительный. Следующие двадцать четыре часа будут критическими. Она должна самостоятельно прийти в сознание в ближайшее время, иначе…
Он не закончил это страшное предложение. И не нужно было. Густая тишина в коридоре была настолько тяжелой и липкой, что казалось, она могла раздавить кости.
Роман с опаской посмотрел вниз на Лилю, ожидая увидеть горькие детские слезы или истерику. Вместо этого он увидел на ее маленьком лице железную решимость воина перед битвой.
— Доктор, — сказала Лиля, и ее звонкий голос прозвучал удивительно чисто и пронзительно в притихшем, скорбном помещении. — Можно мне зайти и увидеть тетю судью прямо сейчас, пожалуйста?
Доктор Гордейчук удивленно моргнул воспаленными глазами, глядя вниз на маленького ребенка в ярко-желтой куртке. Он мягко, но очень категорично покачал головой.
— Девочка, судья Вербицкая сейчас в реанимации. Подключена к аппаратам. Она очень, очень больна и никого не слышит. Туда по правилам нельзя пускать даже взрослых посетителей, а тем более маленьких детей без медицинского халата и маски. Это стерильная зона.
— Но я обещала ей помочь, — настаивала Лиля, смело делая шаг вперед, ближе к высокому врачу. — Мы заключили сделку. И я нужна ей прямо сейчас, пока не стало слишком поздно.
Роман осторожно, испуганно положил свою тяжелую руку ей на плечо, пытаясь оттянуть назад.
— Лиля, солнышко мое, может быть, нам стоит послушать доктора. Здесь свои строгие правила. Мы подождем здесь, в коридоре.
Лиля отрицательно покачала головой так энергично, что ее русые волосы рассыпались по плечам, выбившись из-под резинки.
— Нет, папа. Ты же помнишь, что я тебе недавно говорила? Ее дух теперь не просто временно спит — он заблудился в полной темноте. Эта страшная авария у озера так сильно напугала ее дух, потому что напомнила прошлую трагедию, что он теперь просто не знает, как найти дорогу обратно к своему телу. Мне нужно зайти туда и срочно провести его домой.
Коридор снова замер. Все взрослые, присутствовавшие здесь, уставились на эту пятилетнюю девочку, которая говорила о духах, темноте и жизненных путях с непоколебимым авторитетом священника. Кто-то из санитаров смотрел крайне скептически, раздраженно закатывая глаза. Другие родственники других пациентов смотрели с отчаянием, инстинктивно цепляясь за ее странные слова, как утопающий за спасательный круг.
Доктор Гордейчук выпрямился во весь свой немалый рост. Остатки его терпения после многочасовой смены быстро заканчивались.
— Мне очень жаль, Роман, — обратился он к отцу. — Но правила нашей больницы строгие и написаны кровью. Никаких посторонних детей в отделении реанимации. Это не обсуждается.
— Алексей Петрович. Пустите ее.