— Вы танцуете, тетя судья! — звонко, на весь сквер взвизгнула Лиля от искреннего, неподдельного восторга. — Вы правда сейчас танцуете!
Горячие слезы бесконтрольно текли из закрытых глаз Екатерины, смывая легкий макияж, но она даже не думала останавливаться. Она плавно покачивалась и отчаянно тянулась руками к осеннему небу, ее движения становились все более свободными, плавными и удивительно выразительными. Она физически почувствовала колоссальное облегчение. Казалось, будто толстый, многолетний эмоциональный лед, крепко сковавший ее израненную душу, наконец дал глубокую трещину.
— Как вы себя чувствуете? — очень тихо, почти шепотом спросила Лиля, не прекращая своих собственных ритмичных движений.
Екатерина медленно открыла мокрые глаза. Она задыхалась от непривычного волнения и свежего воздуха.
— Я чувствую… — женщина лихорадочно искала нужное, точное слово в своем богатом словарном запасе. — Я чувствую себя живой.
Лиля мгновенно остановилась и подошла совсем близко. Она доверчиво положила свои маленькие, теплые ладошки прямо на неподвижные, скрытые под платьем колени Екатерины.
— Тетя судья, пожалуйста, послушайте меня очень внимательно. Ваши ножки сейчас просто крепко спят, но они совсем не сломаны. Они просто очень долго ждут.
— Ждут чего, маленькая? — голос Екатерины сорвался.
— Ждут, пока ваше большое сердце проснется полностью, — сказала Лиля с абсолютной серьезностью опытного врача. — Понимаете, когда вы попали в ту страшную аварию, ваше тело сильно поломалось, но ваш дух тогда тоже поломался. Он так невероятно испугался боли и так загрустил, что просто уснул, чтобы защитить вас от страданий. А когда дух спит во тьме, тело просто забывает, как ему работать.
Екатерина неотрывно смотрела на ребенка. С точки зрения здравого смысла и медицинской науки это звучало как абсолютное, беспросветное безумие. Это звучало как наивная сказка на ночь для дошкольников. И все же… то знакомое, горячее покалывание в кончиках ее онемевших пальцев снова вернулось, и на этот раз оно было еще сильнее.
— И ты правда думаешь, что сможешь его разбудить? — с надеждой спросила Екатерина.
— Я думаю, что это уже началось прямо сейчас, — широко улыбнулась Лиля. — Разве вы сами не почувствовали этот свет, когда мы с вами танцевали?
— Да, — искренне прошептала Екатерина, вытирая щеки. — Я почувствовала.
— Вот это и есть наш шаг номер один, — торжественно объявила Лиля. — Завтра приходите сюда снова. Мы снова будем учиться танцевать. А еще я буду рассказывать вам сказки обо всех тех прекрасных вещах, которые ждут вас впереди. У нас осталось еще целых двадцать девять дней!
Екатерина молча кивнула, вытирая остатки слез тыльной стороной ладони.
— Хорошо, Лиля. Я обязательно приду. Обещаю.
Когда женщина медленно катила свое кресло по парковой дорожке прочь, оставляя Романа и Лилю позади у озера, судья Екатерина чувствовала невероятный прилив адреналина. Она боялась, да, и этот страх был глубоким. Но она также была по-настоящему взволнована. Ее настоящая жизнь словно начиналась заново, с чистого листа.
Но она даже в самых страшных мыслях не могла знать, что равнодушная вселенная именно сейчас собиралась испытать удивительный дар Лили самым жестоким из всех возможных способов. Потому что тем же вечером та хрупкая, прозрачная надежда, которую они только что построили у пруда, должна была разбиться вдребезги о твердый, холодный асфальт реальности.
Роман как раз сливал кипяток с дешевых макарон в старый дуршлаг, готовя скромный ужин, когда в коридоре истерично зазвонил его мобильный телефон. Этот резкий, громкий звук жестоко разрезал тишину их тесной квартиры, как вой сирены воздушной тревоги. Он наспех вытер мокрые руки о кухонное полотенце и схватил трубку.
— Роман! Ромочка, тебе нужно очень быстро приехать! — голос соседки, бабы Вали, срывался и трещал в трубке. Она перешла на фальцет от неприкрытой паники. — Тут, в парке, случилась страшная беда! Это судья Екатерина!
Вся кровь Романа мгновенно отхлынула от лица и превратилась в ледяную воду. Кастрюля с макаронами была тут же забыта, густой пар бессмысленно поднимался в пустой воздух маленькой кухни.
— Что случилось, Валентина Ивановна? Она жива?! — крикнул он.
— Я не знаю всех подробностей, тут полиция, но… ой, Господи, это очень плохо, Роман, — заикалась старушка, глотая слова. — Кто-то видел, как ее тяжелое кресло вдруг перевернулось на том крутом склоне у самого пруда. Там земля была размыта и скользкая после вчерашнего дождя… Она не смогла удержать тормоза. Говорят, она с разгона ударилась виском прямо о бетонные плиты на набережной. Скорая увезла ее без сознания. Везут в Городскую клиническую больницу скорой помощи прямо сейчас!
Роман выпустил телефон из рук. Аппарат с глухим стуком упал на потертый линолеум. Он медленно перевел взгляд на Лилю. Девочка спокойно сидела за кухонным столом под тусклой лампочкой и старательно раскрашивала цветными карандашами рисунок какого-то сказочного сада. Она даже не подняла головы, когда зазвонил телефон, но теперь, услышав грохот, подняла свой ясный взгляд.
На ее маленьком лице не было ни капли шока, ни тени детского страха. Там читалось лишь глубокое, почти жуткое в своей непоколебимости спокойствие.
— Папочка, — сказала она очень тихо, аккуратно откладывая в сторону зеленый карандаш. — Тетя судья обязательно будет в порядке. Но это очень важная проверка для нее.
Роман лихорадочно схватил с тумбочки ключи от машины — вчера он одолжил старенький «Дэу Ланос» у знакомого таксиста из соседнего подъезда на несколько дней. Его большие руки дрожали так сильно, что металлические ключи громко звенели друг о друга, как церковные колокольчики.
— Лиля, надевай куртку! Мы должны ехать в больницу. Немедленно, слышишь!
— Я знаю, папа, — сказала Лиля, мгновенно спрыгивая с высокого табурета и бегом направляясь в коридор обуваться. — Именно сейчас мы с ней и узнаем, существуют ли на самом деле чудеса в этом мире.
— Если она тяжело ранена, или если… — голос Романа внезапно оборвался, он не смог произнести страшное слово.