Но вместо того чтобы отступить, Максим сделал шаг вперёд. Небольшой, но уверенный. Только для того, чтобы максимально сократить дистанцию до железной решётки. Бешеный лай малинуа мгновенно стих. Длинный коридор изолятора накрыла тишина — густая, вакуумная, наэлектризованная до предела. Слышно было только монотонное гудение старой вытяжки под потолком и тяжёлое, хриплое дыхание по ту сторону металла. Тор больше не рычал. Он не бросался всем весом на прутья. Он просто стоял там, в темноте, и чего-то ждал.
Кинологи удивлённо переглянулись, медленно опуская свои дубинки.
— Что он сейчас делает? — растерянно прошептал Сашка, не сводя глаз с чёрного силуэта в вольере.
— Понятия не имею… Он ещё никогда в жизни так не зависал, — ответил Пётр, нервно вытирая капли пота со лба тыльной стороной перчатки.
Оксана попыталась взять ситуацию под свой профессиональный контроль, хотя её голос всё ещё предательски дрожал.
— Это просто случайное стечение обстоятельств. Животное банально устало от собственной истерики. Пойдём.
— А если тот, кто мне на самом деле нужен, — это именно он? — очень тихо, почти шёпотом спросил Максим, не поворачивая головы в её сторону.
Оксана замерла, не веря собственным ушам.
— Максим, Тор — это даже не вариант для обсуждения. Это сломанное, списанное оружие.
— Не для меня.
Из-за решётки снова донеслось низкое, горловое вибрирование. Это была не угроза перед прыжком. Скорее глубокий, почти человеческий вопрос, идущий из самой глубины собачьей грудной клетки, изуродованной контузией.
— Откройте вольер, — сказал Максим тем самым спокойным, безапелляционным тоном, каким когда-то отдавал приказы своим ребятам перед ночным штурмом.
— Что?! Ни при каких обстоятельствах! — ужаснулась Оксана, отшатнувшись. — Вы с ума сошли?!
— Я беру на себя полную ответственность за последствия. Открывайте дверь.
Работники центра замерли в глубоком ступоре. Ни один человек в здравом уме ещё никогда не просил добровольно зайти к этой бельгийской овчарке. Максим мгновенно понял: они не послушаются. Они слишком напуганы. Тогда он сам протянул руку, безошибочно нащупывая холодный, рифлёный металл решётки, и нашёл массивную защёлку. Она была простой — обычный тяжёлый засов, который, должно быть, часто заедал от сырости.
— Стойте! Не смейте трогать замок! — не своим голосом закричал Пётр, бросаясь к нему со своей петлёй.
Но было поздно. Максим резко, с силой, выработанной годами тренировок, рванул ржавый засов вверх и толкнул тяжёлую металлическую дверь коленом. Железо пронзительно заскрежетало.
Он сделал шаг и ступил в густую темноту вольера.
Тор мгновенно напрягся. Его стройный, мускулистый силуэт в полумраке собрался в тугую пружину, мышцы под тёмной шерстью натянулись, как стальные тросы. Из полуоткрытой пасти вырвался глубокий, откровенно угрожающий рык. Опасность была на расстоянии одного короткого прыжка.
— Назад, идиот! — рявкнул Пётр, замахиваясь дубинкой через открытую дверь, пытаясь встать между человеком и зверем.
Но Максим лишь поднял левую руку, развернув ладонь вперёд.
— Тихо всем. Приказываю стоять на месте.
Слепой ветеран медленно, контролируя каждое движение, опустился на одно колено прямо на грязный бетон, сознательно подставляя собственное горло под удар, если малинуа решит атаковать.
— Тише, воин. Я не враг, — его голос зазвучал глубоко и успокаивающе. — Я свой. Слышишь? Свой.
Тор замер. Страшный рык оборвался на полутоне, так и не перейдя в фазу атаки. Пёс сделал один осторожный шаг. Потом ещё один. Он двигался не для нападения. Собака вытянула шею, его ноздри широко раздувались, судорожно, раз за разом вбирая воздух вокруг незнакомца. Максим физически ощущал горячее, прерывистое дыхание дикого зверя у своего лица. Пёс тщательно обнюхал протянутую ладонь, потом перешёл на рукав куртки.
И вдруг он замер у самой груди — там, где под расстёгнутой осенней курткой виднелась старая, заношенная до дыр флиска цвета «олива».
Эта вещь прошла с Максимом бесчисленные госпитали, палаты и долгие месяцы тяжёлой реабилитации, но её плотная ткань навсегда впитала в себя тот самый специфический коктейль. Запах оружейной смазки, едкий дым фронтовой буржуйки, сырой окопный грунт Донбасса и тот особый, острый запах адреналина и страха, которым неизбежно пахнут люди на нуле. Тор слишком хорошо знал этот запах. Это был запах его погибшего проводника. Запах его утраченной стаи. Запах единственного дома, который у него навсегда отняла война.
Огромный, израненный пёс, который ещё минуту назад был готов безжалостно разорвать любого, кто нарушит его границы, вдруг издал звук, до боли похожий на сдавленный человеческий всхлип. Он ткнулся своим мокрым, горячим носом прямо в грудь Максиму, жадно вдыхая аромат прошлого, и его сильное тело начало мелко дрожать.
— Ты тоже там был, правда? — едва слышно прошептал Максим, осторожно зарываясь дрожащими пальцами в густую, жёсткую шерсть на загривке собаки. — Я знаю, братишка. Я прекрасно знаю, как это невыносимо больно, когда ты чудом выжил, а твои пацаны — нет.
Тор медленно закрыл глаза и, впервые за более чем год своего заточения, полностью капитулировал. Он положил свою тяжёлую голову на плечо слепого незнакомца, прижался к нему всем своим весом и протяжно выдохнул, отпуская то страшное напряжение, которое держал в себе месяцами.
— Какого чёрта здесь, в моём центре, происходит?!
Грозный, поставленный командирский крик безжалостно разорвал сакральную тишину этого момента. В дверях блока изолятора стоял полковник Лысенко, директор «Надёжного шага». Седой, крепкий мужчина с багровым от ярости лицом выглядел так, будто у него вот-вот случится инсульт.
— Почему клетка изолятора распахнута настежь?! Почему постороннее гражданское лицо находится внутри?! Вы что, хотите прокурорскую проверку мне на голову навлечь?! — ревел он на кинологов.