Он растерянно потёр лицо ладонями, словно пытаясь стереть это ощущение полной нереальности. Но факты упрямо кричали об одном: он сам был носителем этой генетики.
— Выходит… выходит, что я и есть тот самый мальчик? Я — сын Петра? — с отчаянием и надеждой спросил он.
Старушка медленно утвердительно кивнула, в её глазах блеснули слёзы.
— Похоже на то, сынок. Я не могу утверждать на все сто процентов, но сердце подсказывает, что всё именно так. Теперь я вижу Настины черты в твоём лице.
Антон закрыл глаза и стиснул зубы. Воспоминания о детстве накрыли его с головой. Тётя Лариса была невероятно доброй, но всегда становилась молчаливой, когда речь заходила об отце. Она говорила только: «Твоя мама сильно болела, и нам пришлось переехать».
— Это просто не укладывается в голове, — простонал мужчина, хватаясь за волосы.
— Я понимаю, дитя, что это трудно осознать, — Мария Ивановна ласково положила свою тёплую ладонь на его руку. — Но порой судьба выплетает такие сложные, причудливые узоры, что мы даже не подозреваем, как крепко связаны с теми, кого сторонимся. Ты пей чай, пей. Тебе надо успокоиться.
Антон машинально поднял чашку и сделал большой глоток. Горячий напиток обжёг горло, но внутри мужчина чувствовал себя совершенно разбитым и опустошённым. Страшная, неотвратимая истина ударила его под дых.
Значит… Варвара никогда ему не изменяла! Она была абсолютно чиста перед ним! Его маленькая дочка, его кровинка, просто унаследовала родовые черты своего дедушки по отцовской линии! А он… Что он натворил?! Из-за собственной тупости, из-за сельских сплетен и болезненной ревности он выставил самых родных людей на улицу, в холод и ночь! Он почувствовал себя чудовищем, которое собственными руками разрушило своё единственное счастье.
— А что же теперь делать с… отцом? С Петром? — тихо спросил он, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Как мне с ним говорить? Я бы расспросил его, но он же половины не понимает.
— А ты просто попробуй, — прищурилась Мария Ивановна, печально улыбаясь. — Поговори с ним сердцем, а не разумом. Хотя, по правде говоря, он давно уже мёртв для этого мира. Его душа замерла в тот день, когда не стало жены. Но, возможно, ты сможешь его разбудить.
Ночь прошла как в бреду. Антон проснулся поздно, когда солнце уже высоко стояло над селом. Была суббота. Голова раскалывалась от боли — то ли от пережитого стресса, то ли как напоминание о вчерашнем срыве. Но мысли, наоборот, были кристально ясными. Разговор с Марией Ивановной навсегда изменил его.
Он резко поднялся с постели, умылся ледяной водой из колодца и, собрав всё своё мужество в кулак, вышел со двора.
Дорога к дому Петра, которая ещё вчера казалась такой короткой, теперь растянулась на километры. Антон шёл медленно, погружённый в вихрь своих размышлений. Он пытался представить, как пройдёт их встреча, что он скажет человеку, которого всю жизнь считал чужим и которому вчера едва не причинил вред. Сердце колотилось в груди так сильно, что отдавалось в висках. Он не знал, чего ждать от этой исповеди, но понимал: пути назад уже нет.
Когда Антон наконец подошёл к перекошенной калитке старого Петра, его снова охватило сильное волнение. Двор, который ещё вчера казался ему логовом врага, теперь выглядел просто запущенным клочком земли одинокого, глубоко несчастного человека. Мужчина глубоко вдохнул прохладный осенний воздух и нерешительно постучал в старую, потёртую дверь.
Через мгновение она тихонько скрипнула и приоткрылась. Пётр стоял на пороге, крепко вцепившись в косяк. Он выглядел ещё более измождённым, чем вчера: лицо осунулось, а в блуждающих глазах застыл немой испуг, словно он увидел призрака или ждал новых побоев.
— Ты это… прости меня за вчерашнее, — тихо, опустив глаза, произнёс Антон, стараясь успокоить и себя, и старика. — Я был ослеплён яростью и пьян. Я тебя больше пальцем не трону, клянусь. Я просто хочу поговорить.
Пётр недоверчиво захлопал светлыми ресницами, но медленно кивнул и, шаркая старыми тапками, вышел на деревянное крыльцо. Он осторожно присел на ступеньку, съёжившись от прохлады. Антон тяжело опустился рядом. Между ними повисла густая, напряжённая тишина, полная невысказанных слов и многолетней боли.
— Меня Антоном зовут, — наконец нарушил молчание молодой мужчина. Его голос едва заметно дрожал. — Я этой ночью узнал от соседки, Марии Ивановны… Она рассказала мне про Настю. И про то, что я — тот самый мальчик, которого когда-то давно забрала в Киев тётя Лариса.
Он сделал паузу, сглатывая ком в горле, и повернулся к старику:
— Я сын Насти. И твой сын.
Эти слова, казалось, повисли в утреннем воздухе. Старый Пётр резко поднял голову и посмотрел на Антона так, будто видел его впервые в жизни. Он не произнёс ни звука, но в его больших, всегда растерянных глазах вдруг вспыхнули такие глубокие, настоящие чувства: шок, неверие, а потом — робкая, невероятная радость. Взгляд Петра мгновенно затуманился слезами, он словно ждал, что Антон сейчас рассмеётся и скажет, что это жестокая шутка.
— У моей дочки, маленькой Риточки, на правой щёчке есть две большие родинки. Точь-в-точь такие же, как у тебя, — продолжал Антон, и по его небритой щеке скатилась скупая мужская слеза. — Я, дурак, наслушался сплетен и думал, что Варя мне с тобой изменила. Из-за этого я выгнал их из дома. А ты… ты оказался родным дедом моего ребёнка.