Фастовский железнодорожный вокзал гудел, словно растревоженный осенний улей. Артем спустился по металлическим ступенькам вагона на бетонную платформу, с наслаждением вдыхая прохладный, влажный воздух. Он подошел к первому же торговому лотку, от которого аппетитно пахло жареным тестом и корицей, и встал в небольшую очередь пассажиров. Время от времени десантник нервно поглядывал на массивные часы на запястье, чтобы не пропустить отправление своей «вертушки» в Киев.
Вдруг его взгляд, привыкший автоматически сканировать пространство, выхватил из толпы молодую женщину с ребенком. Они разительно, до щемящей боли в сердце выделялись на фоне шумной, пестро одетой толпы путешественников. Женщина была одета в очень старую, затертую куртку, которая явно видела лучшие времена несколько сезонов назад, а ее обувь выглядела совсем изношенной. Рядом, крепко держась за ее побледневшую руку, стоял маленький мальчик лет трех-четырех. Малыш выглядел опрятно, но его дешевенькая осенняя курточка была явно с чужого плеча — закатанные в несколько раз рукава красноречиво свидетельствовали о том, что одежду брали «на вырост».
Женщина медленно, словно преодолевая физическую боль, шла вдоль перрона. Время от времени она тихо, с низко опущенной головой обращалась к пассажирам. Сквозь постоянный вокзальный шум Артем не мог разобрать ее слов, но эта сгорбленная поза и несмело протянутая рука говорили сами за себя: она просила милостыню на еду.
Военный почувствовал невольный укол острого дискомфорта. Его всегда тяготил вид такого открытого человеческого отчаяния. Он стоял с горячим стаканчиком кофе в руке, мрачно наблюдая, как эта маленькая, сломленная обстоятельствами фигурка медленно приближается к его лотку.
В ее осторожной, неуверенной походке, в том, как она трепетно склоняла голову к ребенку, было что-то до боли, до спазма в горле знакомое. Артем сначала никак не мог понять, что именно вызывает это внезапное дежавю. Но когда женщина на миг подняла глаза, умоляя полного мужчину с чемоданом о нескольких гривнах… сердце десантника просто остановилось.
Это была Дарина.
Ее большие, когда-то такие ясные, наполненные смехом и жизнью глаза мгновенно расширились от абсолютного, парализующего шока. На долю секунды их взгляды пересеклись. Лицо девушки стало белее мела. Она резко, словно загнанный зверь, развернулась, подхватила тяжелого малыша на руки и изо всех сил побежала в противоположную сторону, ныряя в гущу вокзальной толпы.
Артем даже не успел ничего подумать. Военные инстинкты сработали молниеносно, опередив разум. Он бросил только что купленный кофе прямо на прилавок, не обращая внимания на возмущенные крики продавщицы, и рванул за беглянкой. Многолетняя злость, жгучая обида, боль предательства — все это испарилось в одно мгновение. Осталась лишь животная, непреодолимая потребность догнать ее, посмотреть в глаза. В груди бушевал настоящий ураган, а давняя ненависть вдруг превратилась в острое, до физической боли ощущение безграничной жалости.
Он догнал Дарину у самого края платформы, буквально в нескольких метрах от своего вагона, и крепко, но осторожно схватил за худое плечо.
— Дарина, стой! — выкрикнул он хрипло, срываясь на крик. Его командирский голос прозвучал так громко и властно, что несколько прохожих испуганно шарахнулись в сторону.
Она замерла на месте, словно вкопанная в бетон. Медленно, будто преодолевая невероятное сопротивление невидимой стены, повернулась к нему. Ее осунувшееся, измученное лицо было искажено такой жуткой смесью адской боли, унижения и глухого отчаяния, что Артему стало по-настоящему страшно.
Маленький мальчик, которого она с отчаянной силой прижимала к груди, почувствовал мамину панику и громко, испуганно расплакался, пряча лицо в ее воротник. Слезы сплошным потоком текли по бледным щекам Дарины. Это жалкое зрелище вмиг разнесло в щепки ту железобетонную стену безразличия, которую сержант так старательно выстраивал четыре долгих года.
— Тише, тише… Успокойся, прошу тебя! Никто вас не обидит, — растерянно бормотал он, ощущая собственное полное бессилие перед этим горем. Он продолжал крепко держать ее за руку, панически боясь, что она снова вырвется и навсегда исчезнет в толпе.
— Пусти, мне больно! — вдруг сдавленно, срываясь на хрип, всхлипнула девушка.
Артем словно очнулся от тяжелого транса. Он осознал, что от волнения сжал ее хрупкое запястье тисками, и резко отдернул руку, будто обжегся. Его сердце колотилось так, словно он только что пробежал марш-бросок в полной выкладке.
— Не убегай, слышишь?! — с отчаянием в голосе попросил десантник, преграждая ей путь. — Мы должны поговорить! Я имею на это право после всего! Я хочу знать правду!