Дарина сделала порывистое движение, чтобы уйти, но замерла, услышав его надломленный, полный боли тон.
— Дарина, я знаю, что ты меня не дождалась… Мать мне все доложила в подробностях. О тебе, о Денисе, о тех проклятых фотографиях из его квартиры… Я сходил с ума от ярости и хотел вычеркнуть тебя из памяти. Но раз уж судьба нас здесь, в Фастове, столкнула лбами… Давай поговорим. Что с тобой вообще случилось? Почему ты в таком ужасном состоянии? Почему ты просишь копейки на перроне?! — выпалил Артем, не давая ей опомниться.
Но девушка лишь горько молчала, судорожно качая головой и глотая соленые слезы.
В это время молодая проводница выглянула из двери его вагона и громко закричала, перекрывая шум маневрового тепловоза:
— Товарищ военный! Поезд отправляется! Зайдите внутрь, двери блокируются автоматически!
Артем перевел взгляд на Дарину, потом опустил глаза на маленького мальчика. Малыш уже перестал плакать и теперь с огромным, недетским удивлением таращился на высокого незнакомого дядю в военной форме. У этого мальчика были такие знакомые, до боли родные черты лица… Артем вдруг с ужасом осознал, что просто физически не сможет сейчас развернуться, сесть в теплый, комфортный вагон и уехать прочь. Несмотря на всю ту боль от ее предательства, он должен был ее выслушать. Здесь и сейчас.
— Я не еду дальше! — крикнул он проводнице, резко повернув голову. — Выбросьте мои вещи на перрон, немедленно!
Проводница удивленно округлила глаза, хотела начать спорить согласно должностной инструкции, но, взглянув на непоколебимое, суровое лицо военного, молча выставила на бетонную платформу его тяжелую тактическую сумку.
Через мгновение поезд плавно тронулся, набирая скорость и оставляя их троих посреди вокзальной круговерти. Артем с огромным облегчением выдохнул: Дарина не воспользовалась моментом и никуда не убежала. Слезы на ее щеках уже подсохли, а малыш, крепко прижатый к ее груди, доверчиво положил голову ей на плечо.
Они молча, не глядя друг на друга, отошли от шумного перрона и нашли свободную старую деревянную скамейку в тихом, засыпанном желтыми листьями сквере у вокзала. Обоим было невероятно трудно подобрать правильные слова. Наконец Артем, нервно хрустнув суставами пальцев, решился разорвать эту напряженную, как струна, тишину.
— Моя мать рассказала мне о твоей беременности еще тогда, в восемнадцатом, — начал он глухим голосом, глядя на опавшие листья под своими берцами. — Сказала, что видела тебя в городе уже с большим животом. Но самое страшное не это… Она рассказала про тебя и Дениса. О том, что вы были вместе сразу после моего отъезда. Он якобы сам приносил ей ваши совместные фото из постели. Почему ты сама не объяснила мне, что случилось? Могла бы написать или хотя бы позвонить! Я же места себе не находил!
Дарина лишь горько, с надрывом усмехнулась. В этой измученной, сломленной усмешке было столько выстраданной боли, что десантнику стало жутко.
— Твоя мать очень много чего тебе наговорила… И ты ей сразу поверил? Без всякого сомнения решил, что я могла так дешево тебя променять после нашей ночи? — тихо спросила она. В ее голосе не было ни капли злости или агрессии, лишь безграничная, океанская усталость человека, потерявшего все.
— А как я мог не поверить?! — горячо возразил Артем, резко повернувшись к ней. — Ты же просто растворилась в воздухе! Перестала отвечать, телефон был выключен. И вот я вижу тебя, и у тебя есть ребенок… — он кивнул на мальчика, который мирно разглядывал яркий кленовый лист в своих маленьких ручках.
— Ребенок, конечно, есть, — едва слышно прошептала девушка, нежно поглаживая малыша по русым волосам. — Но ты не знаешь и десятой доли правды, Артем. Я расскажу тебе все. А ты уже сам решай, верить мне или своей влиятельной, всесильной матери.
И она начала свою тяжелую, как камень, исповедь.