А потом, как гром среди ясного неба, пришёл тот самый приказ, которого я так долго боялась. Был конец зимы, кажется, февраль две тысячи двадцать первого года — время до больших потрясений в стране, когда наши медики ещё регулярно летали в миссии ООН. Моё подразделение срочно отправляли в зону конфликта на долгих девять месяцев. Когда я держала в руках официальный документ с печатью, у меня внутри всё оборвалось. Это ощущалось как сильный, реальный физический удар под дых, от которого перехватывает дыхание.
Соломии тогда только что исполнилось тринадцать. Она росла, формировалась как личность и как раз проходила через сложное, эмоционально нестабильное минное поле подросткового возраста. Это было то самое время, когда девочке больше всего на свете нужна мама рядом. Но приказы не обсуждаются.
Мои родители, Тарас Николаевич и Ольга Ивановна, жили в большом, просторном доме в престижном коттеджном посёлке под Киевом. Отец довольно рано вышел на пенсию, успев очень выгодно продать свой строительный бизнес, так что свободного времени и финансовых амбиций у них было хоть отбавляй. Их отношения с внучкой всегда были полны любви, но оставались несколько отстранёнными, сводясь к визитам по праздникам.
Моя мать обожала Солю, но часто хваталась за голову от той неуёмной энергии, которой требовал юный подросток. Отец же относился к ней удивительно мягко, демонстрируя ту нежность и терпение, которых он никогда не проявлял ко мне в детстве. Моя младшая сестра Алина жила неподалёку от них со своим мужем. Собственных детей у них пока не было. Алина всегда немного завидовала мне, ошибочно считая, что родители любят меня больше. Мы были вежливыми сёстрами, но никак не близкими подругами.
Имея катастрофически мало времени до вылета, я поехала к родителям с просьбой присмотреть за Соломией. Они согласились мгновенно, казалось, искренне обрадовавшись возможности помочь своей единственной внучке. Мы сели за большой дубовый стол в их гостиной и подробно обсудили каждую мелочь. Мы прошлись по её школьному расписанию, внеклассным занятиям, пищевым привычкам и эмоциональным потребностям.
Финансовые договорённости были предельно чёткими и не подлежали обсуждению. Я заявила, что буду переводить на их банковский счёт 2000 долларов ежемесячно. Эту сумму я тщательно рассчитала: она должна была с лихвой покрывать её питание, новую одежду, школьные принадлежности, кружки, транспортные расходы и развлечения. Родители сначала устроили целое представление, настаивая, что это слишком много, закатывали глаза и показательно отказывались.
Но я настояла на своём. Я хотела, чтобы Соля не просто сохранила свой привычный уровень жизни, но и получала какие-то дополнительные радости. Я настроила автоматические переводы через банковское приложение в телефоне прямо при них. Они внимательно посмотрели на экран с подтверждением и серьёзно кивнули, фиксируя нашу договорённость. Тогда я ещё не знала, что это соглашение станет моей самой большой ошибкой.
Последняя неделя перед моим вылетом превратилась в сплошной, бешеный вихрь сборов, оформления бесконечных стопок медицинской и военной документации и едва сдерживаемых слёз. Мы с Солей тщательно упаковали её вещи в два больших чемодана. Мы даже съездили посмотреть на её новую временную школу в элитном районе рядом с домом родителей и так обустроили выделенную ей комнату на втором этаже, чтобы она чувствовала себя там максимально уютно.
Я специально купила ей особенный дневник в мягком кожаном переплёте с замочком. Я сказала, что там она сможет писать мне письма в те дни, когда видеозвонки будут физически невозможны из-за строгих правил безопасности на базе или банального отсутствия стабильного интернета в африканской глуши. Мы установили чёткий график связи, скрупулёзно высчитав разницу во времени.
В нашу последнюю ночь перед моим отъездом Соломия тихонько, как мышка, проскользнула в мою спальню и залезла под моё одеяло. Она часто делала так в те первые, самые тёмные месяцы после смерти Данила, отчаянно ища утешения и чувства безопасности в моём тепле.
— Ты будешь в безопасности, мама? — прошептала она в полной темноте, крепко прижимаясь к моему плечу.
Я не могла пообещать ей абсолютной, стопроцентной безопасности — как военный медик, я знала, что это была бы откровенная ложь. Но я пообещала, что буду максимально осторожной. Я поклялась, что буду думать о ней перед каждым своим шагом, не стану лезть на рожон и обязательно вернусь домой целой и невредимой.
— Девять месяцев пролетят очень быстро, вот увидишь, — сказала я, гладя её по волосам и стараясь звучать убедительно, хотя сама в это почти не верила. — И я буду звонить тебе при каждой, даже самой малейшей возможности.
Оставить своего ребёнка на заснеженном крыльце роскошного родительского дома следующим морозным утром было самым тяжёлым психологическим испытанием в моей жизни. Она изо всех детских сил старалась быть храброй, стоя прямо и гордо, но как только я с чемоданами села в такси до аэропорта «Борисполь», её выдержка треснула по швам. Она сорвалась с места и побежала за машиной, громко, безудержно рыдая, а её лицо исказилось от чистого детского отчаяния.
Моему отцу пришлось выбежать за ворота и крепко держать её за плечи, пока я сквозь запотевшее заднее стекло машины смотрела, как моя девочка удаляется, превращаясь в маленькую точку. Мои собственные слёзы текли неудержимым потоком, размывая этот болезненный образ. Её красное, заплаканное лицо и протянутые ко мне в воздухе руки преследовали меня в ночных кошмарах на протяжении всей адской командировки.
Девять месяцев спустя мой обратный рейс в Киев казался просто бесконечным. После трёх четвертей года, проведённых в пыльном, раскалённом солнцем полевом госпитале, заснеженная украинская земля за иллюминатором самолёта выглядела как настоящий рай. Мне удалось чудом выбить разрешение и организовать своё возвращение за три дня до Нового года.