Я хотела сделать Соломии настоящий, незабываемый сюрприз, поэтому намеренно не сказала ей точную дату прилёта. Знала об этом только моя сестра. Если бы рейс вдруг отменили или задержали на пересадке, я бы просто не вынесла мысли, что моя дочь будет ждать меня напрасно и разочаруется во второй раз.
Моя сестра Алина встретила меня в терминале «Борисполя». Она выглядела какой-то слишком напряжённой, всю дорогу до Киева чрезмерно крепко сжимала руль своей машины, но я списала это на обычный предпраздничный стресс, гололёд и традиционные киевские пробки на Южном мосту. По дороге она без умолку щебетала о каких-то мелких семейных новостях, покупках к празднику и погоде.
При этом я заметила, что она очень осторожно, словно ступая по тонкому льду, избегает любых конкретных упоминаний о Соломии. Когда я прямо спросила о дочери, она ограничилась лишь короткой, несколько нервной фразой:
— О, она так выросла. Ты будешь просто в шоке.
Встреча с моей Солей была именно такой, о какой я так отчаянно мечтала все эти одинокие, тревожные ночи под гул генераторов на базе. Когда я без предупреждения переступила порог дома, вдохнув запах хвои и корицы, она как раз украшала праздничное имбирное печенье на большой кухне. Увидев меня, она замерла на мгновение, а потом мгновенно бросила кондитерский мешок с белой глазурью прямо на дорогую столешницу и с разбега кинулась мне на шею.
Сила её прыжка едва не сбила нас обеих с ног на скользкий кафельный пол. Я крепко держала её в объятиях, жадно вдыхая такой родной, знакомый запах её яблочного шампуня. Я сразу же физически почувствовала то, о чём говорила Алина: моя девочка и правда стала значительно выше, а черты её лица утратили детскую припухлость, став более выразительными и взрослыми.
— Ты правда здесь, — повторяла она сквозь слёзы снова и снова. Она касалась моего лица дрожащими, испачканными в муке пальцами, словно хотела убедиться, что я живой человек, а не пиксельная голограмма с экрана телефона. — Я так сильно по тебе скучала, мамочка.
Мои родители суетились рядом. Их выражения лиц были странной, неестественной смесью наигранной радости и ещё чего-то такого, что я никак не могла определить. Возможно, это была вина? Отец как-то неловко, боком обнял меня, избегая прямого взгляда, тогда как мать мгновенно включила режим «типичной бабушки» и начала громко причитать о том, как сильно я похудела и какой измождённой выгляжу после этой «проклятой Африки».
Весь огромный дом был роскошно украшен к праздникам. В гостиной стояла живая, невероятно пушистая ёлка до самого потолка, густо увешанная дорогими дизайнерскими игрушками ручной работы, которых я точно не видела в прошлые годы. Тот первый вечер был для меня настоящим эмоциональным вихрем.
Мы все вместе сели за стол ужинать. Соломия придвинула свой большой стул так близко к моему, что мне было даже трудно держать вилку. Она категорически отказывалась уступить хоть сантиметр пространства, прижимаясь к моему плечу. Она почти не притрагивалась к изысканной еде в своей тарелке — была слишком занята беспрерывными рассказами о школе, новых знакомых и прочитанных книгах.
Именно тогда я обратила внимание, что на ней были старые джинсы, которые стали ей откровенно коротки, открывая голые щиколотки, и знакомый старенький свитер с заметно потёртыми, почти прозрачными локтями. Сначала я просто предположила, что это её любимая, уютная домашняя одежда. Однако, когда Соля между прочим, с досадой в голосе, упомянула, что едва смогла закончить важный школьный проект по физике, потому что «не было денег на нужные детали для макета», где-то на задворках моего сознания тревожно зазвенел первый, очень громкий звоночек.
Моя мать, Ольга Ивановна, мгновенно, как хищник, вмешалась в разговор. Она пренебрежительно махнула рукой и с наигранной лёгкостью протараторила, что в конце концов они всё уладили и проект сдан. Тарас Николаевич тем временем очень громко и настойчиво перевёл тему на мои впечатления от африканской экзотики, тщательно и осторожно обходя любые упоминания о финансах.
Чуть позже, когда Соломия повела меня на второй этаж показывать мою комнату, я обратила внимание на абсолютно новую, стильную мебель по всему дому. Гарнитур в гостиной был явно из последних коллекций — тот самый премиальный дизайнерский стиль, на который моя мать годами восхищённо, но с сожалением указывала в глянцевых журналах, сетуя, что это слишком дорого для их бюджета.
В отцовском кабинете стоял новый, топовый настольный компьютер с огромным изогнутым монитором, который выглядел на несколько тысяч долларов. А на подъездной дорожке перед домом, под снегом, красовался новенький блестящий кроссовер Toyota, которого я никогда раньше не видела. Алина, моя сестра, ещё раньше поспешила объяснить, что это «новая игрушка папы на старости лет».
В целом Соля выглядела здоровой и искренне радостной, однако эти мелкие, вопиющие детали не давали мне покоя. В её руках был тот самый устаревший телефон, что и год назад, но теперь с сильно разбитым экраном. Трещины покрывали его паутиной, и держалось всё это стекло разве что на честном слове и защитной плёнке. Когда я удивлённо спросила, почему она его не заменила или хотя бы не отремонтировала, она лишь смущённо пожала плечами и тихо ответила, что он и так нормально работает, а ремонт сейчас слишком дорогой.
Она также как бы мимоходом упомянула, что иногда сидела с соседскими детьми и помогала по выходным в местной кофейне «Тёплая Карамель», работая бариста, чтобы заработать себе немного «карманных денег». Это показалось мне абсолютной дикостью, учитывая те огромные суммы, которые я регулярно переводила на её содержание.
Той ночью, когда Соломия наконец крепко заснула в моей постели, обняв мою руку и не желая отпускать меня ни на шаг, я тихо села на пуф у окна. Мои руки слегка дрожали, когда я открыла приложение «Национального Гарант Банка» на своём телефоне. Я проверила архив транзакций. Каждый перевод прошёл идеально, ровно так, как и было запланировано. Девять платежей по 2000 долларов каждый. В сумме — 18 000 долларов. Все деньги гарантированно и в полном объёме были успешно зачислены на счёт моих родителей.