В тот же день после обеда я настояла на том, чтобы отвезти Соломию в гости к её лучшей подруге Лиле. Это дало бы мне идеальную возможность поговорить наедине с мамой Лили, Оксаной. У нас с ней были довольно тёплые, приятельские отношения ещё до моей командировки в Африку, мы часто пили кофе вместе, пока девочки делали уроки. Я полностью доверяла её объективному взгляду на ситуацию.
Оксана полностью, до мельчайших деталей, подтвердила все мои самые худшие опасения. Она пригласила меня на кухню и налила горячего чая.
— Катя, мы все очень переживали за Солю, — честно и с болью в голосе призналась она, когда девочки с радостным визгом побежали на второй этаж в комнату Лили. — Она никогда не присоединялась к девочкам по выходным: ни в кино, ни на пиццу. Она всегда была на работе в той кофейне. Она постоянно, месяцами носила одни и те же старые, потёртые вещи. А на день рождения Лили осенью она пришла вообще без подарка и была настолько подавлена и смущена этим фактом, что мы с дочерью просто сделали вид, будто он где-то потерялся во время доставки курьером.
— Она когда-нибудь упоминала вам о своих финансовых проблемах? — спросила я.
— Она говорила, что её дедушка и бабушка живут на одну маленькую, фиксированную пенсию и физически не могут позволить себе никаких лишних расходов, — Оксана печально вздохнула. — Мы с мужем несколько раз предлагали оплатить ей билеты в кино или поездки с девочками, но она каждый раз категорически, со слезами отказывалась. У тебя такая гордая, честная и независимая девочка.
Оксана немного замялась, перебирая пальцами край скатерти, а потом добавила:
— Надеюсь, ты не обидишься на меня, Катя… Но я тогда поехала, купила ей новые качественные джинсы и подарила просто так, будто это случайный подарок от бренда, который не подошёл Лиле по размеру. К весне её старые штаны стали ей коротки добрых на пять сантиметров, и смотреть на то, как ребёнок мёрзнет, было невыносимо.
Я едва сдержала слёзы благодарности. Я искренне поблагодарила Оксану за её человечность и заботу о моей дочери, пока мои собственные родители обкрадывали её. Я также спросила, согласится ли она, в случае необходимости, дать письменное свидетельство о своих наблюдениях для юристов. Она согласилась без малейших колебаний и сомнений.
Пока Соломия гостила у Лили, я поехала в её школу. Само здание было почти пустым из-за зимних каникул, в коридорах пахло мастикой и тишиной, но я заранее договорилась по телефону о короткой встрече со школьным психологом и куратором, Ириной Викторовной.
Оценка ситуации от опытного педагога была не менее тревожной. Успеваемость Соломии начала стремительно падать где-то в начале марта. От стабильной отличницы она скатилась до посредственных оценок. Учительница математики официально жаловалась, что девочка часто засыпала прямо за партой во время объяснения новой темы.
— Когда мы пытались с ней об этом осторожно поговорить, Соломия призналась, что катастрофически устаёт, потому что её рабочие смены в кофейне по выходным начинаются в половине шестого утра, — рассказала Ирина Викторовна, поправляя очки.
— Неужели никто из школы не связывался с моими родителями, её опекунами, по этому поводу? — не поверила я своим ушам.
— Мы звонили им неоднократно, Екатерина, поверьте, — заверила меня психолог, и в её голосе прозвучала обида. — Но ваш отец каждый раз убеждал нас, что это лишь временные трудности и что Соля так адаптируется к вашему долгому отсутствию. Когда мы настойчиво советовали сократить её рабочие часы ради учёбы, они заявили, что это личный выбор девочки и что такой суровый труд, цитирую, «закаляет характер и лечит подростковые глупости».
Ирина Викторовна выглядела по-настоящему встревоженной.
— Мы очень за неё переживали, обсуждали это на педсовете. Но поскольку она всегда приходила чистая, у неё не было синяков, то есть не было явных физических признаков запущенности или жестокого обращения, наши возможности как школы по закону были серьёзно ограничены. Без разрешения опекунов мы не могли запретить ей работать.
К тому времени, когда мы вечером вернулись в родительский дом с заснеженных улиц Киева, я собрала внушительный, железобетонный арсенал доказательств. У меня в телефоне были чёткие фотографии неподходящей по размеру, изношенной одежды и зимней обуви Соломии с остатками армированного скотча. Я имела устные свидетельства матери её подруги, официальную школьную документацию о резком снижении успеваемости и засыпании на уроках. Я знала точный график её изматывающих смен от хозяйки кофейни. И, самое главное, в моей сумке лежали банковские выписки с мокрой печатью «Национального Гарант Банка», подтверждавшие регулярные, ежемесячные валютные переводы.
У меня также был дневник Соломии в кожаном переплёте — тот самый, который я подарила ей перед вылетом в Африку. Она добровольно, хоть и с большим стыдом, дала мне его прочитать. Её детские записи были полны многочисленных упоминаний о том, как бабушка с дедушкой постоянно, методично отказывали ей в покупке базовых, необходимых вещей. Страницы дневника подробно описывали их ежедневные жалобы на «невыносимое финансовое бремя» и её собственное, разрушительное чувство вины за то, что её так «дорого» содержать.
Одна из записей, сделанная в конце осени, разбила мне сердце окончательно, разорвав его на части. Она гласила: «Сегодня разговаривала с мамой по видеосвязи, но так и не смогла рассказать ей, что мне позарез нужны деньги на школьную экскурсию. Она выглядела такой уставшей на экране, у неё были тёмные круги под глазами. А бабушка вчера сказала, что маме самой там едва хватает на нормальную еду и она питается дешёвыми консервами. Я не могу требовать у неё денег. Я лучше просто скажу учительнице, что в тот день я заболела».
Тем же вечером я сидела на пушистом ковре в своей комнате и помогала Соле заворачивать новогодние подарки для всей большой семьи. Она потратила все свои тяжело, по копейке заработанные в кофейне деньги на продуманные, но очень скромные вещи. Она собственноручно напекла домашнего печенья для дальних родственников, купила красивую керамическую кружку для дедушки, тёплый вязаный шарф для бабушки и красивую деревянную фоторамку для меня.
Тем временем, проходя по коридору мимо спальни родителей, я случайно заметила в их приоткрытой гардеробной фирменные пакеты из премиальных бутиков вымышленного элитного бренда «Grandezza». Этот циничный контраст был просто разительным, до физической тошноты показательным.
Пока моя дочь пахала по выходным в мороз и продавала свои самые ценные, памятные вещи, чтобы позволить себе подарить мне рамку для фотографии за сто гривен, мои родители нагло направляли тысячи долларов, предназначенных для неё, на финансирование своей роскошной, беззаботной жизни. Завтра был канун Нового года. Вся большая семья должна была собраться за праздничным столом. И я буду к этому абсолютно готова.
Утро тридцать первого декабря выдалось ясным, солнечным и по-настоящему морозным. Я почти не спала той ночью: мой мозг, натренированный армейской дисциплиной, без остановки прокручивал различные варианты будущей конфронтации. Соломия чувствовала мою тревожную отстранённость за завтраком, но наивно списывала это на обычную психологическую адаптацию после долгой командировки в зону боевых действий.
На самом деле я методично выполняла тщательно продуманный, многошаговый план. Первым пунктом была немедленная финансовая защита моей дочери. Пока Соля помогала Ольге Ивановне нарезать праздничные салаты на кухне, я вызвала такси и поехала в ближайшее отделение «Национального Гарант Банка».